Они лапали ее взглядами. Покушались на то, что принадлежало только ему. А она стояла такая убийственно красивая, что у Стэна кишки в узел стягивало, и улыбалась. И эти ее туфли с открытыми носками — как контрольный в голову.
С момента, как Гвоздь увидел в вырезе туфель маленькие пальчики девушки, покрытые бледно-розовым лаком, мозг просто отрубился, превращая Стэна в маньяка-фетишиста. Ему просто жизненно необходимо было снять эту гребаную обувь, обхватить ладонями тонкие щиколотки Шарлотты и прижаться губами к изгибу между ее ступней и лодыжкой.
От желания это сделать даже скулы свело.
Лакс, она откровенно поиздевалась над ним, надев такое платье: спрятав все, и открыв взгляду именно то, от чего у него крышу уносило на хрен.
Какого черта она это сделала? Где она вообще в таком виде была, а главное — с кем?
На этом вопросе Стэнли Стэнфорда и порубило в фарш…
Шарлотта отказалась встретиться с ним на выходных под предлогом, что проведет их с родителями, а потом явилась на корабль с этим сосунком Джонсом, даже не соизволив переодеться.
Соблазняя всех своими голыми ногами, руками, шеей и лицом богини.
В голову ударила горячая смесь ярости, обиды, неудовлетворенного желания, щедро приправленная ядом ревности.
Стэн впервые в жизни сорвался, позволив себе орать на экипаж. А суке Джонсу хотелось еще и голову открутить. Медленно. С толком и чувством.
Маленькая лгунья. С родителями она в оперу ходила. Как будто он не видел по следилке, установленной на ее флэтпаде, что она только одну ночь провела дома, а вторую — Бог знает где.
Гвоздя ломало и корежило от бессилия и злости. Хотелось схватить «Брайан» и разрядить в стену полную обойму. И кто знает, чем бы все закончилось, если бы Шарлотта не осадила его своим неповиновением.
Наглая. Какая же она наглая девица. И туфли спустила в утилизатор, как по носу щелкнула. На, мол — выкуси. Хорошо хоть платье не сняла, иначе до каюты она бы точно не дошла.
Мать ее. И какого черта он так завелся? Ведь Шарлотта права в своем протесте: они взрослые люди, ничего друг другу не обещали, ничего не должны, да и нет ничего между ними.
Тогда почему же так режуще-хреново от одной мысли, что к ней прикасался кто-то другой? Неужели он безнадежно опоздал со своими чувствами?
Стэна мучила совесть за то, что повел себя как полный придурок, а Шарлотта отказалась с ним разговаривать. Может, и правильно делала. Слишком уж он невменяем был сегодня.
