— Рекорд не выскакивает, как джинн из бутылки, рекорд привозят на кровавых мозолях. И нельзя сесть за стол и сказать: сейчас я напишу гениальную прозу.
Дружба Шутина и Ветрова возродилась, когда они приближались к сорокалетию. Евгений жил у папы, переехал с чемоданами и книжками в свою комнату, Верочка с сыном остались в двухкомнатной квартире.
Евгений работал директором картины на киностудии, ел вкусные мамины обеды и был впервые по-настоящему счастлив.
— Двадцать лет отобрали у меня эти две женщины, — говорил он.
— Хватит, теперь я наконец свободен и живу в свое удовольствие. Я молод, сорок лет для мужчины не возраст, все впереди.
Павел согласился, однако задал грубый вопрос:
— Директор картины — это интересно?
— Интересно, — решительно ответил Евгений. — Так называемым творчеством я предоставляю заниматься таким, как ты. Вы легко усваиваете, что хорошо и что плохо, о чем писать следует и о чем нельзя. Вас ценят и подкармливают. Я же не умею творить по указке.
Павел не возражал.
— Ты теперь совсем не пишешь?
— Почему же? — Евгений несколько надменно улыбнулся. — Я пишу, для себя. — Он посмотрел многозначительно, и Павлу стало ясно, что сам он, Ветров, пишет черт знает что, на потребу обывателя.
Он не обижался — хоть и с перерывами, но больше тридцати лет вместе, привыкли друг к другу. Сидят сейчас рядом за столиком кафе, как когда-то сидели за школьной партой.
Евгений, высокий, изящно-сухощавый брюнет с молодым подвижным лицом, небольшими, но очень яркими глазами, держался по-барски небрежно и чуть вызывающе.
Большеголовый скуластый Павел, крепко расставив ноги, подавшись вперед, облокотился на столик, приглаживая широкой ладонью мягкие, коротко стриженные волосы.
— И сколько ты думаешь здесь сидеть, Паша? — спросил Шутин, покачиваясь на стуле и оглядывая кафе. — Каждый вечер, третий месяц.
— Четвертый, — вздохнул Ветров.
— Гению необходимо одиночество. — Шутин понимающе кивнул. — Поэтому ты и не женишься? Это скверно, Паша, мальчонке за сорок, а он не знает, где находится загс.
Павел не ответил, потянулся, стул предупреждающе пискнул. Ветрову не хотелось ни двигаться, ни разговаривать Так бывало после тяжелых соревнований. Дрался, дрался, наконец победил, а зачем, спрашивается? Что до твоей победы окружающим? И никому до тебя нет дела, и всегда приходится платить за победу больше, чем она того стоит, и вот ты пустой, выжатый победитель — банкрот.
