Грудь молодого человека вздымалась с некоторым трудом – пребывание в сознании явно давалось ему болезненно – но лицо Акутагавы оставалось невозмутимым. Когда Вакацуки наконец-то умолк, он задумчиво проговорил:
- Я немного запутался в ваших рассуждениях… Так вами движут патриотические чувства, генерал?
- Да, черт возьми!
- Что есть патриотического в том, чтобы продавать свою страну?
- Я не продаю свою страну! – вскричал Вакацуки, уязвленный в самое сердце. – Я желаю нашей стране благополучия и мирного процветания!
- Под американской эгидой.
- …Это устоявшийся порядок вещей. Менять его опасно. Зачем нам неприятности? Не проще ли все оставить как есть? Американцем не нужно насилие, и мы его не хотим – только ваша семья хочет неприятностей!
- Так рассуждают все продажные политиканы вроде вас, Вакацуки, - тяжело и хрипло, но все же рассмеялся Акутагава. – Нельзя быть патриотом и при этом покровительствовать политике, обесточивающей страну, уносящей из неё капиталы – которые можно было пустить на социально-общественные нужды, на стабилизацию национальной экономики.
Покрывая американцев, вы тем самым покрываете грабеж и поборы простого народа – и вы называете себя патриотом? Вы называете моего отца грязным якудзой? Но чем же вы лучше?… – его дыхание неожиданно сбилось, в груди что-то отрывисто гаркнуло и Акутагава начал судорожно вдыхать кислород, пытаясь вернуть себе голос. На его лбу выступили крупные капли пота, а на висках отчетливо проступили синие жилки – свидетельство испытываемой им сильной физической боли.
Вакацуки беспокойно наблюдал за ним, думая, что сейчас придется экстренно звать доктора, но Акутагава отдышался и, убрав маску от лица, продолжил говорить: - Вы назвали меня лгуном, генерал? Но взгляните на себя: вы либо сами лгун - либо самый обыкновенный трус. Лгун - потому что знаете, что из себя представляет американская эгида, однако у вас имеется личная выгода при таком положении дел, поэтому какие-либо изменения больно ударят вас по карману. Трус - потому что такое положение дел вам невыгодно, однако вы боитесь, что, если начать возражать, будет еще хуже, и поэтому лучше затыкать всем рот и надеяться, что буря пройдет стороной.
Так кто вы, генерал Вакацуки?…
- Да ты… ты… Да как ты смеешь?! – едва выдавил Вакацуки, наполнившая его ярость мешала ему говорить свободно. – Я всю жизнь отдал служению родине! Как ты смеешь?!
Акутагава грустно улыбнулся после этого:"
"- Значит, ложь отпадает. Тогда это трусость, генерал.
