Теперь уж моря ему не видать как своих ушей.
Был поздний вечер. Океан храпел и посапывал.
Больной все не шел. Выяснилось, что он, оправившись и отоспавшись после припадка, смотрел кино «Солдат Иван Бровкин». Он не знал, что его решено отправить обратно, медики не сказали ему об этом заранее, не хотели слышать его просьб и приставаний. Он тихо-мирно сидел в кино, а его вдруг вызвали, приказали собрать чемодан, объяснили, что его ждет встречное судно, и вельбот уже приспущен, и чтобы он не рассусоливал. Больной сперва возмутился, потом заплакал, потом стал собирать шмутки — куда ему было деваться?
Через полчаса он показался — с чемоданом, с кожаной сумкой через плечо — здоровый на вид молодой грузин.
Несколько рыбаков сопровождали утилизатора. И доктор. И женщина — наш пассажирский помощник.
— Лишние отойдите. Здесь не цирк, — сказал капитан, мой тезка. И это прозвучало жестко, хотя было правильно.
Рыбаки, провожавшие товарища, оттеснились. И он остался один в центре освещенного люстрой пространства.
И отчужденность, замкнутость в своем горе была в нем. Никто ему не мог помочь. Ему не повезло. И нам было стыдно за то, что мы ничем не можем ему помочь. Но при этом он раздражал нас — и своей долгой задержкой, и своим здоровым видом.
— Давай чемодан, — сказал старпом.
— Сам, — сказал больной и ступил к бездне между бортами судна и вельбота.
Тут боцман взял его вместе с чемоданом и сумкой и перекинул в вельбот. Наш боцман, как я уже говорил, был очень большой и сильный человек.
Мы прыгнули тоже.
— Майна помалу! — скомандовал капитан.
И мы поехали вниз, вдоль борта, мимо иллюминаторов, и ржавых потеков, и рядов заклепок, и сварочных швов. Как на лифте. Потом вельбот глухо хлюпнул днищем о волну, первый раз рванулся, качнулся, короче говоря, проснулся после долго сна в привычных и уютных объятиях шлюпбалок.
Мотор загрохотал, мы выложили тали и рванулись в океан.
Очень красив был наш теплоход со стороны, залитый огнями. И слышалась музыка из кают первого класса.
А длинная зыбь покорно ложилась под днище вельбота, мотор работал устойчиво. И мы знали, что скоро неприятное закончится, мы вернемся и выпьем пива, его оставалось еще бутылок десять.
Чужое судно приближалось к нам. Теперь мы смотрели только на него. И вечное любопытство моряков к другому судну пробуждалось в нас. И люди на чужом судне испытывали такое же любопытство к нам и к больному, которого мы везли. Вдоль борта и в иллюминаторах торчали головы.
