У них нет иного языка, чтобы обратить на себя внимание."
"Погода баловала в районе промысла. И мы торопились с обменом пассажиров.
Вокруг были зеленая зыбь, простор океана, трепыхающиеся поля чаек над рыбным косяком, рыже-черные корпуса траулеров, ветерок, и солнце, и далекие полосы тумана, пустые бутылки на зыби за бортом, размокшие куски хлеба, камбузный мусор, на который избалованные чайки не обращали внимания.
И первое, что мы услышали на промысле в пятидесяти милях от Нью-Йорка по радиотелефону, было:
— ""Достоевский""! «Достоевский»! «Добролюбов» говорит! Отвечайте для связи!
— Ну, я «Достоевский», — отвечал старческий, брюзгливый голос.
— Чего авралите?
— Спички пошли, сплошные спички идут! — заорал молодым басом «Добролюбов».
— Что такое «спички»? — спросил я капитана.
— Черт его знает. Кажется, рыба маленькая, такая, что в ячеи проскальзывает, непромысловая рыба.
«Достоевский» долго и хмуро молчал. Наконец пробурчал, нечто преодолевая в себе:
— Идите сюда... — и дал координаты.
«Здравствуйте, Федор Михайлович! — подумал я.
— Вот уж кого не ожидал встретить в заливе Мэн, так это вас!»
Из динамиков ревело:
Соленые волны, соленые льды,
А в небе горит, горит, горит звезда рыбака...
Трещали моторы вельботов, битком набитых смененными рыбаками.
Я смотрел на них с крыла мостика, на их задранные головы, кепки, шапки, шляпы, фуражки, платочки морячек. На пригвожденных к фанерным листам алых громадных омаров — сувениры, которые, говорят, приносят несчастье; чемоданы, сундучки, гитары, пакеты с копченой рыбой.
Звенела в ушах крепкая ругань из крепких глоток, беззлобная ругань — от радости, от сознания, что четыре месяца вонючей и опасной работы, качки, бессонных ночей, тоски, ссор, недовыполненных и перевыполненных планов, грохота транспортеров в разделочных цехах — все это уже позади. А впереди отгул выходных или отпуск, и много денег, и пиво, свобода, жены, дети, морозная твердая земля...
Многие почему-то в белых нитяных перчатках. А вот и девчонка с веткой кораллов, в узкой юбочке, видишь ли! Для нее наш «Воровский» был уже вершиной цивилизации, но ей не задрать коленку на площадку трапа.
«Хоп!» — девчонку выдернули из вельбота и с рук на руки швырнули вверх по трапу.
— Эй! Больше десяти на трапе не скапливаться! — заорал я для порядка. — Делай цепочку! Вещи по цепочке! Веселей! Веселей!
Синий выхлоп работающего на холостых оборотах мотора ветер заносил на мостик.
А в небесах невидимый самолет оставлял белый след выхлопа.
