— Прости, бога ради, Женя, задержали форс-мажорные обстоятельства! — объяснил я третьему штурману."
"— Чего такое?
— Цикаду ловил.
— Пролезла в каюту?
— Ага.
Он фыркнул над школьной тетрадкой, в которую заносил очередную туфту под названием «Дневник рейса».
Евгений Николаевич Чернецов вслух фыркал редко. Он был скрытым юмористом. Я обнаружил его юмор в «Дневнике рейса». Среди официального, серьезного, ответственного текста, отражающего нашу работу по обеспечению небесных объектов в южном полушарии, там время от времени попадались посторонние слова.
Например: «На якоре рейда Каргадос. Симпатичной рыбы нет. 08.20. Сменили место якорной стоянки. Рыбы тоже нет». Или: «Снялись из порта Лас-Пальмас в Атлантический океан. Отоварка плохая, но лучше, чем в Гибралтаре».
Евгений Николаевич твердо верил в то, что «Дневник рейса» не будет прочитан ни единым человеком на свете, кроме него самого. Он ошибся. Этот документ хранится в моем письменном столе. За 29.12 отмечено: «Подошел т. х. „Ладогалес“.
Сдаем излишек топлива. Приняли на борт 10 567 сверчков».
Судно кишмя кишело вопящими жуками.
Оказывается, «Ладогалес» вез копру и другие ароматные товары для кондитерской промышленности. Запах кокосов привлек цикад. Они облепили «Ладогалес» на подходе к Дакару. А теперь распределились равномерно между «Ладогалесом» и нами.
Я вышел из штурманской рубки в отвратительном хрусте — цикады гибли под подошвами. Свежепокрашенные спасательные вельботы напоминали арену Колизея, усеянную распятыми христианами.
Жуки влеплялись в непросохшую краску и вопили предсмертные псалмы. Боцман Гри-Гри должен был утром сойти с ума. Ему предстояло шкрябать вельботы и красить по новой.
В ночи под правым крылом мостика хрипло ругался мой коллега — вахтенный помощник «Ладогалеса». Я перегнулся через леер и пожелал ему традиционной «спокойной вахты». Он поднял голову и ответил тем же. «Ладогалес» был меньше «Невеля». Их пеленгаторный мостик был ниже нашего крыла.
Приятно стоять вахту, когда рядом другое судно, новые люди, чужие голоса.
Даже вой цикад не так ужасен — на миру и смерть красна.
Между бортами бегемотами копошилась слабая зыбь, поскрипывали кранцы.
Была полночь. Огни Дакара полукольцом охватывали рейд.
Ни коллеге, ни мне нечего было делать. Только коротать время. Нас на несколько часов связали пуповины топливных шлангов.
— Откуда идете? — спросил я коллегу.
Он поднялся на пеленгаторный мостик, чтобы быть ко мне поближе.
