За его спиной

— Хорошо живет дочка Азимова… — усмехнулся, наконец, Аминов, — отец бы твой узнал, в какой позор ты его окунула, потаскушка…

Он провел большим пальцем по моим губам, размазывая кровь, в одну сторону, затем обратно.

И я замерла от гадкого обещания, сквозившего в этом жесте.

Сразу вспомнились мерзкие слова, что обронил он тогда, над еще не остывшим телом моего отца, про то, что я не для его сына… А для него самого…

И стало страшно до черноты в глазах, настолько жутко, что даже дышать не могла, перекрывало воздух.

Ужасно хотелось отклониться, уйти от мерзкого касания, но я боялась.

Ведь дурочку же строю, отшатываться — значит, дать понять, что не такая уж и дурочка…

Надо как-то переключить…

— Папа умер, — всхлипнула я и все же отвернулась, вырвавшись из пальцев Аминова, сморгнула слезы.

— Откуда знаешь? — спросил, нахмурившись, Аминов.

— В соцсетях… С одноклассницей пообщалась… Она сказала… Он умер, угорел в бане, вместе с Алей… И пожар случился… А я… Я даже приехать на похороны побоялась…

Я заревела горестно, вообще не играя, выливая в слезах весь стресс и страх от ситуации.

Аминов посидел немного на корточках, пару раз поднимая ладонь, видно, опять коснуться хотел, но я старательно пускала не только слезы, но и сопли со слюнями, чтоб выглядеть максимально убого и противно, и в итоге добилась того, что он встал и, брезгливо нахмурившись, отошел в сторону, к двери.

Постоял, посмотрел на меня, уливавшуюся слезами.

— Ты в самом деле не знаешь, где этот урод?

— Нее-е-ет… — заревела я еще громче, размазывая по лицу кровь, слезы и сопли, — он меня на чуть-чуть приютил, когда я из дома сбежала-а-а… С папой поругала-а-ась… А потом я от него убежалаа-а-а… Я даже имени его не зна-а-аю-у-у-у…

Я закашлялась, надсадно, с хрипами и клокотанием в горле, и Аминов отвернулся с досадой:

— Эй, кто там? — в комнату, где мы разговаривали, заглянул один из охранников, — обратно ее…

— А тех, кто с ней?

— А там товарный вид?

— Девка старовата и мелкая, на любителя.

— Привести в нормальный вид и как обычно. Не бить, не портить внешку, самим не пробовать…

— А ее?

— Ее? — Аминов повернулся , еще раз посмотрел на меня, поколебался… — ее тоже помыть, покрмить и вечером ко мне. А потом… — он помедлил, видно, что-то решая, — потом посмотрим…

Он вышел за дверь, я лила слезы, правда, теперь это были слезы облегчения, пополам со страхом.

Время я чуть-чуть оттянула, лапши Аминову на уши навешала. Это было хорошо.