За его спиной

И в то же время внутри у него все переворачивалось от нежности и чего-то такого, чего раньше вообще никогда не испытывал, да и всегда был уверен, что не способен ни на что подобное.

Ляля была такой хрупкой, такой тонкой, с этими припухшими от слез и поцелуев губами, глазами, полными влаги и обиды на него, Бродягу, за то, что сделал больно, зверь похотливый, не смог сдержаться…

И ведь Бродяга еще в процессе понимал, что надо прекратить.

И наслаждение, итоговое, было невероятно ярким, настолько отличающимся от всего, что было у него до этого, что Бродяга на какое-то время потерялся полностью, позволяя зверю завладеть собой и эгоистично гонясь за собственным удовольствием.

На грани сознания пробегали судорожные мяуканья кошечки, ее слабый умоляющий шепот, ее слезы… Все это фиксировалось, но никак не влияло на сам процесс.

Он сжимал ее, тяжело, с рычанием дыша и умирал от первобытного, чисто животного кайфа. Пока не умер, наконец, на мгновение ослепнув и дернувшись всем телом, словно к нему ток высоковольтки подключили.

После Бродяга какое-то время не мог нормально вздохнуть, ловя последние афтешоки удовольствия, а, когда получилось, наконец, раскрыть глаза, осознание произошедшего ударило полным нокаутом, опрокинуло.

Он взглянул на девушку, что так необдуманно позволила овладеть собой зверю, и что-то дернуло там, внутри, где должно быть сердце…"

"Ляля сидела на Бродяге, смотрела в глаза, жалобно поджимая губы и неосознанно цепляясь в его плечи ногтями, царапая, причиняя боль и не понимая этого, а ему хотелось подставиться еще, сказать, чтоб не стеснялась. Чтоб больше отметин на нем оставляла.

— Не плачь, — зачем-то сказал он, понимая, что любые слова сейчас будут неверными, но молчать показалось тоже неправильным.

Ляля тут же, словно получив команду, принялась рыдать, громко, самозабвенно, пальцы сложились в кулачки, и она принялась сквозь рыдания бить ими в каменную грудь Бродяги, не причиняя вреда, впрочем.