И уже через неделю-другую возвращались в обойму из боязни, что их кто-нибудь подсидит. Детей при этом скидывали на бабушек и нянь. Кстати, о них… Уж не потому ли Давид откликнулся на приглашение Моти? Не затем ли, что надеялся через неё разнюхать хоть что-нибудь о самой Бэлле? Может быть. Да только его расчёт не оправдался. Матрёна оказалась далеко не такой простой, как хотела казаться. Язык у неё, конечно, был без костей, но только в том, что не относилось к её хозяйке напрямую. А стоило разговору коснуться Бэллы, как говорливая домработница ловко уводила беседу на другие, очевидно, более безопасные для неё темы.
Эта конспирация могла означать что угодно. Например то, что Мотя следовала некоему кодексу чести, который не позволял ей сплетничать о работодателе. Или же что-то еще… Но все ж Давид не мог отделаться от мысли, что у неё имелись мотивы повесомей. А значит, Бэлле было что скрывать. Нервировала ли его эта загадочность? Да. Однозначно. Отпугивала ли? Нет. Давид как-то уж совершенно обыденно и спокойно смирился с тем фактом, что примет Бэллу любой, что бы в её прошлом ни крылось.
Другое дело, что он хотел бы об этом прошлом знать. На случай, если ему придётся встать на её сторону."
"Несмотря ни на что, он неплохо провёл время. Поболтал с Мотей, поиграл с Родькой. Парень у Бэллы рос смышлёным и улыбчивым. Было видно, что мальчишке не хватает мужского общества. Из-за этого он тянулся к Давиду совершенно особенным образом. Улыбался, когда тот ему подмигивал, заглядывал в рот и ловил каждое слово, будто действительно понимал, что Гройсман ему говорит.
А ещё Родька то и дело обнимал его маленькими ручками и щедро одаривал колючие Давидовы щёки слюнявыми поцелуями, вызывая у того странное щемящее чувство в груди. Будто не находя себе места, это чувство ворочалось у него под рёбрами… Гройсман внимательно вглядывался в глаза мальчишки, морщил лоб, сжимал и разжимал пальцы и снова смотрел на парня в попытке понять, почему сразу несколько человек обнаружили между ними сходство.
Конечно, у Давида не было сомнений, что тот ни при каких обстоятельствах не может быть его сыном (в конце концов, донором спермы Гройсман никогда не был, да и вообще никогда не сдавал свой биоматериал), но может в этом сходстве для него заключался какой-то знак? Какой? Догадаться было не трудно. Вместе с Бэллой, вместе с новой любовью и новой жизнью кто-то свыше давал ему и ребёнка. И было неважно, что он не его по крови.
