Глумов особого рвения не проявил, и не особого – тоже. Хотя оно и не понадобилось, Лобов это отметил с неодобрением.
Уже через полчаса Крота допрашивали в кабинете отдела по особо тяжким преступлениям. Началось все, как обычно, с ознакомительных вопросов общего характера: за что судим, в каких делах участвовал, когда освободился, совершал ли преступления после освобождения. Гражданин Подземельев с чистой совестью отвечал на все вопросы в обычном, принятом среди профессионалов ключе: нигде не был, ничего не знаю, никого не видел, ни в чем не замешан.
– А радиолу ты где взял? – наконец перебил его оперативник, который до этого терпеливо слушал ту пургу, что нёс задержанный.
– Какую радиолу?! – осекся Крот."
"– Какую тебе Синий отдал на продажу.
– Да не было никакой радиолы…
– А кожаное пальто? А часы «Полет» позолоченные? А пара серег, колечко и кулон?
– Да вы что-то путаете, товарищ следователь…
– Так, может, пригласить приемщика ломбарда на опознание?
Такая осведомленность несколько смутила задержанного.
Он понимал, что со своей биографией даже по не очень тяжкой статье может получить приличный срок.
– А неоднократный сбыт краденого – это уже не просто сбыт краденого! – Лобов подлил масла фактов в огонь его опасений. – Это соучастие в кражах, совершаемых по предварительному сговору. Ферштеен?
Задержанный вздохнул, перестал разыгрывать приличного гражданина Подземельева и превратился в профессионального вора по кличке Крот.
– Я только одного не пойму, гражданин начальник, – устало сказал он, расслабленно откидываясь на спинку стула и закладывая ногу за ногу.
– Почему отдел особо тяжких? Я еще для вашего интереса ничего и не наработал. Неужели вы за это барахло туфтовое на меня охоту открыли? Не может такого быть. Наверняка вам от меня что-то другое надобно…
– Молодец, Крот, – похвалил Лобов. – Чувствуется, что человек ты опытный. А помнишь убийство в Стрельне?
– Так это когда было? – удивился Крот. – Уже больше десяти лет прошло!
– Я у тебя не спрашиваю, сколько лет прошло, – настаивал Лобов.
– Помнишь, или нет?
– Помню, чего не помнить. Мишу Чеха тогда завалили, а с ним еще четверых пацанов. Только я вообще в дом не зашел, я на стреме стоял.
– Ну, и что ты видел?
– Да ничего не видел, говорю же, в дом не заходил.
– Ладно, а что ты слышал?
– Да, и не слышал ничего…
– А когда они вышли, что сказали?
– Так они не вышли… Я ждал, ждал, а потом убежал от греха…
– А чего ж тогда убежал?
– Не знаю, – глаза у Крота забегали.
