За все надо платить

Ты посмотри, чтобы он на пути не свалился. Нет, не пьяный, Шурка понюхал. Да ну его, ты что, Шурку не знаешь? Для него ж люди – грязь. В коричневой куртке, бледный такой, видишь его? Ага… Ага, он. Ты не гони его, пусть на лавочке посидит, накапай ему чего-нибудь от сердца. А то не дай бог что…

Сердобольная контролерша оказалась права. Оборин действительно вышел на платформу и уселся на первой же скамейке. Грудь словно сдавило чем-то тяжелым, в глазах то и дело темнело, и он совсем не мог думать о том, куда же ему ехать в таком состоянии, где ночевать и как добраться до милиции.

Но ему не нужна была такая милиция, где работали Шурики, тупые, ленивые и безжалостные. Такая милиция его не поймет и ему не поверит. Ему нужна другая милиция, самая лучшая, где работают умные и добрые сыщики, про которых пишут в книжках. Такая милиция, какой в реальной жизни не бывает. Дурак, наивный дурак! На что он рассчитывал, убегая из клиники? На то, что первый же попавшийся милиционер окажется добрым, умным и внимательным, терпеливо выслушает его сбивчивый рассказ и тут же поднимет всех на ноги и кинется разоблачать преступную шайку врачей? Сейчас, дожидайся. Они все такие, как этот чертов Шурик. Уходи отсюда со своей бедой, непорядочек, нельзя здесь находиться. Или ты пьяный, и я тебя задерживаю до протрезвления, или ты больной, и я сдаю тебя врачам от греха подальше. А если ты не пьяный и не больной – вали отсюда в темпе вальса, чтобы я тебя больше не видел. Что у тебя? Беда? У всех беда, всем жить тяжело. Обидели тебя? Всех обидели. В лекарство отраву подмешали? А это, парень, тебя глючит, у тебя мания преследования, стало быть, ты все-таки больной, и сдам я тебя поскорее в ту самую больницу… Господи, ну почему все так!

Он зажмурился и почувствовал, как из-под плотно сжатых век текут слезы.

– Ты что, сынок? – услышал он рядом ласковый голос. – Стряслось что? Или обидели тебя?

Чья-то рука тронула его за плечо, и аспирант Юрий Оборин, двадцати девяти лет, взрослый сильный мужик, вдруг ткнулся лицом в чью-то грудь и всхлипнул.

Нездоровье, страх и напряжение последних двух дней совершенно истощили его нервную систему.

– Поплачь, сынок, поплачь, – говорил все тот же голос. – Это хорошо, что ты можешь плакать. Я вот не могу. И хотела бы, да не получается.

– Простите.

Юрий отвернулся и отер лицо руками. Ему было стыдно, и он боялся повернуться и посмотреть на женщину.

– Простите, – еще раз повторил он.

Из тоннеля донесся грохот приближающегося поезда.