Однако, разбуженный звоном разбившейся посуды, Ирвин приоткрыл дверь в комнату, и Увар, заметив маленькую щель, через которую подглядывал брат, мгновенно вызверился:
-- Ах ты, пащенок проклятущий! – с этими словами он схватил со стола чудом оставшуюся не сброшенной плошку с отбитым уголком, в которой хранилась соль, и со всей дури запустил ею в дверь.
Мужик он был не так чтоб уж сильно здоровый, но явно крепче и крупнее меня. Да и плечами был пошире собственного папаши. Только вот та самая пружина внутри меня, которая все эти дни сжималась, сжималась и сжималась, распрямилась яростно и мгновенно!
Задыхаясь от злобы, я сдернула висящую возле печи тряпку, с помощью которой двигала горшки и сковородки, не обжигая рук.
Накрутив тряпку на руку так, как это делают боксеры перед боем, бинтуя руки, я ухватила сковороду с уже слегка дымящимся маслом и резко почти ткнула ее в морду Увару.
-- Пшел отсюда... – я шипела от злости и ненависти. – Пшел! Ур-род! Сунешься, я тебе так рыло поджарю, что тебя не только отец, мать родная не узнает! Ну!
Как ни пьян был этот оскотинившийся «жених», а страх и его пробрал.
Проберет тут, когда почти в бороду тычут раскаленной чугуниной!
-- Эй! Ты чего… чего… Ополоумела что ли, дура?! – говоря это, протрезвевший «хозяин жизни» неуклюже, но быстро сдвигался по длинной лавке к другому ее краю, подальше от меня.
-- Или я худо тебе объяснила?! Или ты, скотина тупая, без глаз хочешь остаться?! – я сделала резкое угрожающее движение в сторону Увара, и часть дымящегося масла, выплеснувшись на стол, начала громко «стрелять» обжигающими каплями: после готовки на столе осталась влага, с которой и соприкоснулись капли жира.
Больше мне повторять не пришлось: не поворачиваясь ко мне спиной, неуклюже пятясь, женишок вывалился в холодные сени и там, споткнувшись, выбил вторую дверь собственным задом.
Я бухнула тяжеленную сковородку, от которой у меня уже сводило руку, прямо на стол, и тихо присела рядом: надо прийти в себя. Ивар тихо и медленно, как старик, прошел по краю комнаты, стараясь не наступить на осколки, захлопнул дверь, в которую несло уличным холодом, сел рядом со мной и задумчиво сказал:
– Это как жеш мы теперь дальше-то будем? Неуж не пойдешь за него? Увар, он такой… Жизни не даст… – совсем с недетской тоской в голосе проговорил брат.
– Понадобится, я ему и сама жизни не дам, – спокойно и упрямо ответила я, хотя внутри все тряслось от всплеска адреналина.
– Надобно хуч засов какой сделать...
