Даже немного стыдно доставать, но делаю это, потому что теперь мне придется все делать самой: учиться вести, как это модно говорить, хэнд-мейд бизнес. Мне до сих пор страшно, хоть Юлиана была строгой и ответственной наставницей, а главное — очень терпеливой, и если я вдруг споткнусь где-то на пути, это будет моя и только моя вина. Никого больше.
Наверное, я и правда взрослею.
По крайней мере, больше не ищу виноватых в том, что моя жизнь перестала быть похожа на сказку.
Я задерживаюсь в ресторане еще на час: делаю заметки, пытаюсь сделать какой-то более-менее комфортный и понятный для себя график, когда и кому нужно позвонить, куда поехать, с кем встретиться.
Потом возвращаюсь домой, в свою маленькую квартирку, про которую Бармаглот всегда говорил, что жить в ней — опасно для жизни, и таким как я, нужно еще доплачивать за риски. А я так и не рискнула от нее избавиться.
Потому что хотела сохранить в своей жизни хотя бы какой-то островок стабильности.
Раз уж прошлое развалилось почти полностью.
До одиннадцати ночи я прокручиваю в голове те слова Юлианы: «У него есть женщина… видела их пару раз вместе…»
В заплаканном от дождя оконном стекле, если присмотреться, даже вижу его профиль: тяжелую челюсть, упрямо сжатые, но все же слегка выгнутые в ироничной улыбке губы, взгляд из-под бровей.
Какая-то слишком ожившая реальность, даже для Сумасшедшей Алисы с больной фантазией.
Оглядываюсь, все еще веря, что однажды он просто возьмет и приедет.
Но сзади — ничего. Только мой новенький холодильник.
На котором, пришпиленные смешными магнитами, наши совместные фотографии. Даже не помню, когда их распечатала.
До последнего уговаривала себя, что не буду снимать.
Оставлю эту «доску визуализации» в надежде на то, что она обязательно выполнит мою мечту.
Но… «У него есть женщина»
Сползаю с диванчика. Еле-еле переставляя слабеющие ноги, иду к холодильнику, провожу пальцами по тому фото, где Бармаглот обнимает меня одной рукой, и моему носу так уютно у него под подмышкой.
С нашей разницей в росте все наши фото смешные уже хотя бы потому, что Бармаглот во все лицо и мощный торс, а у меня в лучшем случае торчит только кончик носа.
Когда пальцы притрагиваются к щетине на его подбородке, в горле снова ком.
— Тебя хоть там любят? — шепотом, едва ли в состоянии расслышать собственные слова. — Лелеют? Целуют? Тебя обнимают? Ты счастлив? Ты весел?[1]
В груди так сильно болит, что хочется упиться до смерти сердечными каплями.
