А через пару-тройку лет просто сгребу как мусор, даже не разбирая, и вынесу на свалку памяти.
И забуду.
Зажив счастливой здоровой жизнью.
— Лучше просто молчи, — предлагаю я, когда Миллер пытается открыть рот. — Буду я пьяной или нет — уже не твоя проблема.
— Вообще-то, я просто хотел сказать, что ты хуево выглядишь, — пожимает плечами он.
Громко и нервно смеюсь. Позерно, нарочно запрокинув назад голову. Пытаюсь казаться более пьяной, чем есть на самом деле. Проклятый алкоголь как нарочно не хочет бить в голову, хоть обычно меня развозит и от пары бокалов шампанского.
— Извини, что я стала не в твоем вкусе. — А что еще мне на это ответить? — У твоей новой женщины идеальные формы.
— В моем вкусе сытые женщины со здоровым цветом лица, отсутствием следов недосыпа под глазами и без выпирающих из-под одежды костей, — спокойно таранит Миллер.
Никогда не пойму, как ему это удается — знать, что ответить, чтобы и не унизить, и пройтись по самому больному.
— Спасибо, Свет мой зеркальце, — отпускаю едкую ремарку, и мы снова дуэлимся колючими взглядами.
— Но, знаешь, это вроде уже не твоя проблема? Забудь обо мне, помнишь?
Он открывает… и закрывает рот.
Утыкается взглядом в стакан с алкоголем.
Сколько тут сидим — а не сделал и глотка.
— Алиса, я…
— Может, теперь буду говорить я? — Опрокидываю в себя еще одну порцию почти целиком, и даже бармен начинает коситься на меня с видом человека, готового принимать ставки, на какой минуте эта ненормальная устроит танцы на барной стойке.
— Просто ради разнообразия, потому что ты уже сказал все, что хотел — мне до сих пор икается.
Он еще сильнее сжимает стакан в пальцах, и на этот раз даже моим уже немного рассеянным зрением замечаю, что костяшки все-таки светлеют.
Разворачивается всем корпусом.
Делает жест рукой — как будто клянется в пол.
— Жги, Зай, — с улыбкой, но злыми, как у дьявола глазами. И на секунду, уже к бармену: — Все, что она разобьет, включите в счет за номер.
— Я сама в состоянии…
— Да я в курсе, что ты крутой и дерзкий оголодалый Заяц.
Никаких покушений на твою финансовую независимость, это просто чтобы ты не отвлекалась на просчёт медяков.
— Я тебя ненавижу! — все-таки выводит. Как-то резко и сразу, всю целиком и полностью вышибает из равновесия. — За это твое вечное: я старше, я знаю, я все могу и все умею, сиди тут возле моей ноги и не высовывайся, потому что я решил, что ты хорошо смотришься на этом коврике и с газеткой в руках.
