Алиса успевает выйти раньше. Замечает меня, приветливо машет рукой и ставит кафе на сигнализацию.
На ней простая белая футболка, свободные джинсы, кроссовки.
Никакой косметики на лице, волосы собраны заколкой на затылке.
Меня снова скручивает внутри от воспоминаний, когда она вот такая же, домашняя, ходила по моей квартире и изображала маленькую хозяйку.
На мгновение внутри закипает злость: взять бы Зайца, встряхнуть и узнать, наконец, что чего ей не хватало тогда, что лила слезы по своему задроту.
Отпускает быстро — стоит Алисе подойти ближе и, заложив руки за спину, поздороваться:
— Привет, Бармаглот Игоревич, вы пунктуальны, как всегда.
Меня прямо прет от этого ее «выканья».
Сунул бы в машину и отодрал как сидорову козу.
И пусть эти двадцать два мужика попинают мяч без нас.
Но, как она там сказала? Это опять будет тот же сценарий, так что изображаю телеграфный стол и извиняюсь, что без цветов. Заяц на мгновение становится серьезной, немного нервно проводит рукой по волосам, а потом сама берет меня за руку и тащит к машине, приговаривая, как маленькая старушка, что мы опоздаем, а это некрасиво и вообще — она не просто так разучивала футбольные кричалки.
Я немного сильнее сжимаю ее пальцы.
Ладонь такая узкая, что даже страшно.
У меня никогда не было таких мелких женщин, как эта — до плеча еле-еле, худая, даже несмотря на то, что вернулась в форму. Сейчас вообще дико, что я мог запросто трахать ее жестко и сильно, и она как-то выживала.
Спокойно, мужик.
Спокойно, твою мать!
Заяц усаживается рядом, снова включает свой плеер — на этот раз без разрешения — и выбирает тяжелый рок от скандинавов.
Я подмахиваю головой, изображаю гроулинг[1], а Заяц хохочет и подпевает во все горло.
Я нарочно еду по длинному пути, но Алиса все замечает и, когда между композициями наступает пауза, говорит:
— Между прочим, этой дорогой будет дольше.
Мы смотрим друг на друга всего секунду, потому что в потоке машин даже я, со своим стажем вождения в двадцать лет, не рискую отвлекаться от дороги.
У нее такие огромные глаза сейчас, что хоть умри.
И губы, с которых медленно уходит улыбка.
Приоткрытые, немного припухшие, с парой крохотных ранок. Всегда их кусает, когда нервничает, и безрезультатно пытается бороться с этим.
Я держу руль одной рукой.
Второй успеваю сделать рывок, сгрести ее за футболку на груди, потянуть на себя, хоть Заяц и не сопротивляется.
И все это — на скорости, в потоке машин, перед поворотом.
