Она никогда не появлялась аккуратно причесанной. На голове словно воронье гнездо было свито много лет назад.
Председатель колхоза, впервые увидев Нину Николаевну, откровенно сморщился, будто от зубной боли. И только парторг махнул рукой и шепнул на ухо:
— Не в постель ее берешь. Черт с ней. Ну кто к нам в глушь из путевых согласится? Может, как бухгалтер — сильная? Бери! Не то и вовсе без никого останемся. Найдем получше, заменить недолго…
На том и порешили.
Выделили Инессе кабинет и маленькую комнатуху рядом, чтобы было ей где голову приклонить, когда на работе задержаться придется.
Назначили зарплату прежнего бухгалтера и старались реже видеться с нею."
"Она оказалась шумной, разговорчивой. Любила сальные анекдоты, сама их рассказывала. Знала много скабрезных случаев. И любила слушать деревенские сплетни.
Торшин, впервые увидев ее, брезгливо отвернулся. Непривычно развязной, навязчивой показалась баба.
Он поздоровался с нею кивком головы, назвался. И тут же уткнулся в бумаги. Он даже не запомнил ее имени.
Забыл о ней.
Но ближе к полудню Инесса вновь пришла. Оглядела кассира, учетчика, агронома и зоотехника, бригадиров ферм, Торшина и спросила вызывающе:
— Так, кто меня сегодня пригласит к себе на обед?
Люди переглянулись. Никто не ожидал такого вопроса, не думал звать к себе в дом незнакомого человека.
— Ну, чего задумались? Ведь нам с вами годы придется работать вместе. Разве не так? Значит,
лед быстрее надо ломать! Так кому мне первому честь оказать?
Торшин голову в плечи вобрал.
Только бы не на него пал ее выбор, и стал лихорадочно искать отговорку. Так не хотелось вести домой это чучело и пугать детей. Да и не заведено было в семье приводить в дом без предупреждения чужого человека.
— Пойдемте ко мне, — решилась учетчица, и Торшин вздохнул с облегчением.
Егор старался не видеть Нину Николаевну. Его раздражал ее лягушачьи широкий морковный рот и глаза, обведенные карандашом. Но она, словно не замечая его отношения, всегда садилась напротив его стола, положив ногу на ногу, да так, что не только колени, а все, что выше, наружу оказывалось, доступным глазу.
Инесса и не собиралась одергивать юбку. И, едва ей стоило уйти, учетчики и бригадиры начинали подшучивать над Торшиным:
— Держись, Егор! Охмурить хочет тебя бухгалтерша. Уже заголяется на глазах. А лыбится как! Зубами коленки чешет от нетерпения. Ты, того, не зевай, успокой эту кобылу!
Егор краснел по уши. Злился. А колхозники словно удила закусили. Торшин однажды не выдержал.
