Обратно они возвращались, нагруженные до самых ушей.
— Ну, Клим, выбрасывай свое сокровище! Да стол давай вымоем, — предложил Ованес.
— Ты че? Гля, какой чистый!
Но Ованес уже засучил рукава.
— А я думал, ты алкаш, — соппул пацан, отмывая грязную рожицу над заплеванным, засморканным вонючим ведром.
Клим сегодня впервые в жизни ел купленные в магазине продукты. Он визжал, чавкал, постанывал от удовольствия. Он торопился так, что куски еды застревали в горле."
"— Дядь, зачем потрохи от селедки выкинул? Я из них суп сварил бы! С очистками.
Жратва для графьев! Обоссысь, кто не понимает!
Мальчишка со свистом обсасывал селедочные кости, заедал их халвой.
— Не надо сыр обрезать. Что ты, дядя? Я это съем, не бросай в ведро! — вцепился он в руку, чуть не плача.
Прежде чем съесть конфету, он обсасывал фантик так, что на нем даже краски не оставалось.
Банку из-под халвы до блеска вылизал. Не только выпил чай, но и съел всю заварку. Каждую крошку хлеба языком подобрал.
— Дядь, а хочешь, живи у меня насовсем, — подобрел, наевшись.
Клим спал, свернувшись на старой разъезженной койке — смертном одре бабки. Пухлые губы мальчишки улыбались. Он спал, раскинувшись, впервые за годы наевшись по-настоящему.
Ованес смотрел на мальчишку. В сердце проснулась жалость. Ведь и за него умирал на передовой. Разве знал, что и победа не всем принесет жизнь и радость…
— Дядь, а ты куда? — вскочил мигом проснувшийся Клим, когда Ованес открыл дверь.
— Мне надо идти. По делам, — ответил Петрович. И Клим вдруг сорвался с койки:
— Я с тобой!
Петрович не ожидал такого поворота.
Он думал уйти к Ачене. Обговорить, посоветоваться с нею о своем будущем. Иногда, конечно, навещать Клима. Но тот не захотел отпустить Петровича одного и, вцепившись в руку, смотрел в лицо совсем взрослыми глазами.
— Не уходи, дядь! Мне так страшно и плохо здесь. Меня бьют алкаши, когда приходят ко мне, чтоб раздавить пузырь не на улице. Иногда они приводят теток и надолго выгоняют, чтоб не мешал. Потом разрешают сдать бутылки, а деньги себе оставить, — рассказывал пацан тихо, не выпуская из своей ладошки руку Петровича.
— Ладно. Не уйду, — вздохнул Ованес. И сел к столу.
— Если ты не будешь лупить меня, живи сколько хочешь.
У Ованеса сердце дрогнуло.
— За что лупить?
— Ну, если ты тетку притащишь, я сам уходить буду. И папироску не стану у тебя просить. У меня у самого чинарей целое море. Нам с тобой надолго хватит, — вытащил из-под койки целый ящик всяких окурков.
