А пацан все сетовал, что не успели они в этом году хорошо к зиме подготовиться. Петрович и через месяц вытаскивал у Клима из-под подушки припрятанные на всякий случай кусочки хлеба, сахара, пряники и баранки. От этой привычки, Ованес понимал, не скоро отвыкнет Клим. Пока не забудется голод, не перестанет мальчишка прятать куски про запас.
Петрович помнил, как уговаривал Клим взять его с собой в тайгу. Насовсем, навсегда.
— Я жратву тебе промышлять стану. Ничего не буду просить. Только оставь меня с собой. Хоть в тайге, хоть в деревне.
Где сам жить станешь, там и я с тобой.
Петрович быстро собрал его в дорогу. Купил трусишки, майки, рубашки и штаны. Принес ботинки. Клим, вытаращившись, смотрел на все покупки.
— А зачем столько на одного? К чему мне эти штуки? — указал на трусы.
Когда Петрович отмыл его мочалкой в бане и одел во все новое, мальчишка, пританцовывая, бежал впереди. Ему так хотелось, чтобы все прохожие увидели, что он в обновах идет. Весь из магазина, как новогодняя елка в подарках, одетый.
Когда в первый раз увидел настоящую постель — с чистым матрацем, простыней, одеялом в пододеяльнике и пуховую подушку, долго не решался лечь в нее:
— Мне бабка про такое говорила. Я думал, она сказку рассказывала, про графьев…
Одежду свою мальчишка берег. И едва Петрович уходил на работу, Клим надевал его гимнастерку, старые военные брюки и на босу ногу шел в тайгу.
— Зачем мое фронтовое носишь? Ведь есть у тебя своя одежда, — приучал Петрович к порядку пацана.
— Зачем мне свое трепать, если тебе не сгодится военная форма? Ведь больше не будет войны! А выкидывать одежу жалко.
Вот и донашиваю…
Петрович долго отучал пацана от курева. Уговаривал, убеждал, просил. Тот сдерживался несколько дней, но потом опять срывался. И курил махорку, как заядлый мужик.
— С чего ты курить начал? — спросил его как-то Петрович.
Клим опустил голову. Долго молчал. А потом заговорил совсем по-взрослому, с горечью в голосе:
— Бабка помирала. Есть ей хотелось. А зима. Пока очистку из снега вырвешь, сам — в сосульку.
Все, что находил, ей отдавал. Себе не оставалось. Она не знала про это. Ослепла от голода. Не видела. А я говорил, что поел. Но жрать охота было. Вот и курить начал. Курево требуху успокаивало. А как иначе? Кто-то должен был сытым быть? Бабка слабой стала. А я — мужик… Терпел. Теперь уж привык. Тогда маленький был. Сейчас уж большой. Все мужики курят. Я — не хуже их…
Овик и Клим прекрасно ладили, понимали друг друга с полуслова.
