Забывший имя Луны

Уходя, он забрал с собой лишь альбомы с фотографиями, коробки с пленками и фотоаппаратуру. Все это с трудом поместилось в старенький жигуленок Ромашевского и было перевезено в сквот. Иногда Мишель бывал сильно при деньгах и тогда пытался снимать квартиру, но потом деньги кончались, и приходилось съезжать, потому что все планирование, доступное Мишелю, исчерпывалось мастерством фотокомпозиции и временем обработки фотоматериалов в проявителях, закрепителях и виражах. Мишеля все любили, потому что он охотно давал в долг и никогда не  помнил, кому и сколько дал.

По всей видимости, любила Мишеля и бывшая жена, которая просто не выдержала его «неотмирности», непредсказуемости, конвульсивной нищеты и полной неозабоченности Мишеля бытовыми и семейными проблемами. Мишель тоже помнил о жене и, когда бывал при деньгах, обязательно покупал ей розы и духи, а сыну – дорогие игрушки.

Принимая подарки, жена каждый раз плакала, а кроткий Мишель огорчался и недоумевал: он был с детства свято уверен в том, что духи и розы – лучший подарок для женщины.

Больше всего в сквоте любили историю о том, как на заре перестройки один недавно народившийся бизнесмен увидел в каком-то журнале подборку фотопортретов сельских жителей в исполнении Мишеля, прослезился над истекающей оттуда красотой и духовностью, нашел Озерова и пообещал ему хорошо заплатить, если Мишель на какое-то время станет его личным фотографом и запечатлеет жизнь бизнесмена и его близких во всех подробностях, с присущим ему, Мишелю, мастерством.

Меланхоличный Мишель согласился, равнодушно принял «оч-чень большие деньги», купил на них самую совершенную аппаратуру и в течение двух месяцев повсюду таскался за бизнесменом, снимая его жизнь в самых различных ракурсах и композициях. Сначала окружение бизнесмена и он сам немного нервничали, но потом привыкли к молчаливому и словно бы отрешенному от всего художнику, и расслабились. Мишель и его экстравагантные выходки даже стали чем-то вроде изюминки в их обществе. Например, он мог во время ресторанного или домашнего застолья вдруг отобрать у человека тарелку и пододвинуть ему совсем другой прибор:

– Простите, – говорил Мишель своим мягким негромким голосом, так контрастирующим с общим тоном застолья. – Но ваш образ удивительно адекватен именно этому блюду. Возьмите вилку, будьте любезны. И склоните голову немного набок.