Впрочем, он нередко забывал, какое у него настоящее лицо, а какое — маска.
— Я же по поручению… Начальник увидел, как вы плакали в коридоре, и поручил спросить, не применял ли Сизов недозволенных методов… Может, он вас пугал, может, не дал прочесть протокол?
Строева мгновенно перестала плакать.
— Так вы что, своего следователя проверяете?
— Ну да. — Фоменко снова расплылся в сладенькой улыбке. — Вы не похожи на преступницу, хорошо работаете — я видел фотографию на Доске почета… Никаких изобличающих вас улик нет… Начальник подумал, что Сизов заставил вас признаться в том, чего вы не совершали.
Вот и послал меня разобраться.
— Ну и ну! — протянула парикмахерша, нащупывая на столике сигареты. — Конечно, пугал!
Она щелкнула зажигалкой, прикурила.
— Под суд, говорит, отдам! И сигаретами шантажировал… — Статуэтка нервно отбросила пачку. — Отпечатки пальцев вроде бы снимал.
Фоменко согнал улыбку, с напряжением удерживая нейтральное выражение лица.
— Отпечатки пальцев действительно фиксировались, но сравнить их оказалось не с чем: те, которые были на пудренице, оказались утраченными.
Строева резко вскочила с дивана и принялась быстро ходить по комнате.
— Значит, на пушку взял! — Она глубоко затянулась. — А я, дура, и поверила! Да я такую жалобу… Я до самых верхов дойду! Теперь не те времена!
«Ну и стерва! — подумал опер. — Клейма ставить негде, а туда же — права качать!» А вслух сказал:
— Начальник поручил мне принять у вас жалобу, так что идти никуда не надо, можете прямо сейчас и написать.
— И напишу! — мстительно пообещала Статуэтка. — Я такое напишу! Бумага есть?
Фоменко достал из папки бумагу, ручку, положил на столик рядом с бутылкой, сглотнул.
— А как писать-то?
— Почем я знаю? — неожиданно грубо сказал опер. — Как было, так и пишите!
«Еще не хватало, чтобы я тебе диктовал на товарища! — мелькнула гневная мысль. — Что у меня, совсем совести нет?»
Строева медленно начала писать, старательно обдумывая каждую фразу.
Фоменко прошелся по комнате, подошел к окну.
«Много неприятного приходилось делать на этой собачьей работе, но такого противного еще не было, — думал он. — Хотя если разобраться, то и ничего особенного! Она все равно бы отперлась и стала жаловаться, не сегодня, так завтра, добрые люди присоветуют… Какая разница — я к ней пришел или кто другой… Прислали бы Веселовского — еще хуже, он бы ей такую бумагу составил! А я что — пусть пишет всякую галиматью, они все пишут.
