Загадка для благородной девицы

– Андрей Федорович рассказывает вам все подробности наших с ним бесед? – Я не совладала с собой, и мой голос все-таки дрогнул.

– Ничего он мне не рассказывает, ваш Андрей, – отмахнулся, морщась, Ильицкий. – Достаточно глянуть на его кислую физиономию, с которой он возвращается от вас, чтобы понять смысл этих бесед. И не смейте при мне пускать в ход ваши слезы! – заговорил он еще громче и взволнованней. – Меня это не проймет! Я наперед знаю все, что зреет в вашей мелкой, лживой душонке! И знаю, что каждый шаг ваш, каждое слово направлены на то, чтобы устроиться в этой жизни получше и продать себя повыгодней! По сравнению с вами, дворянками-смолянками, любая девка с Сенной площади в тысячу раз честнее и порядочнее!

Он еще говорил что-то, такое же хлесткое и обидное, а я растерянно смотрела в его глаза.

Я даже не злилась теперь. Я только пыталась понять, чем заслужила такое мнение о себе.

– Евгений Иванович! – прервала я его, повысив голос – по-другому Ильицкого было уже не остановить.

 – Вы это все сейчас мне говорите или Нине Гордеевой?

Он осекся и резко замолчал. Взгляд его заметался, упал – а после вернулся и застыл на моих глазах. Будто Ильицкий хотел что-то еще сказать. Снова оскорбить меня? Или извиниться?..

Я же поняла, что дело действительно в Нине – он видит ее во мне. Вот только я не думала, что его ненависть настолько сильна. Вероятно, настолько же сильно он и любил ее когда-то.

И меня вдруг охватило непрошеное чувство жалости. Что эта женщина сделала с ним?.

. Он падал в пропасть, этот вечно хмурый человек со злой усмешкой, изводил окружающих своей злобой, но страдал от нее сам же более всех других. А главное, я не представляла, как ему помочь: озлобленность эта пустила столь глубокие корни в его душе, что он казался мне безнадежно больным.

Несколько секунд я боролась с желанием коснуться его руки, чтобы утешить хоть как-то.

И в это время молчание между нами, вовсе не показавшееся мне неловким, прервал шум, доносившийся, кажется, со второго этажа.

Кто-то отчаянно и довольно громко стучал в двери, будто пытаясь вырваться.

– Что это?..

Я сама повернула ручку двери, выбралась в холл и помчалась по лестнице вверх, мучимая самыми плохими предчувствиями. Как я и предположила, шум раздавался из-за двери Максима Петровича: по ней действительно словно кулаками стучали изнутри, пытаясь выбраться. Однако кричала хриплым и сдавленным голосом почему-то Лизавета.