Загадка для благородной девицы

У Ильицкого были все шансы превратиться с годами в капризного, озлобленного тюфяка и «маменькиного сына», за коего мы с Натали и приняли его поначалу. Однако последующая армейская жизнь сделала перегиб в другую сторону, и Ильицкий вырос в человека до крайности циничного, черствого и едва ли способного к сочувствию. Характером-то он точно пошел в матушку.

А вот внешностью, вероятно, в отца…

В этот момент я призадумалась, потому как Ильицкий действительно совершенно не был похож на мать. Все Эйвазовы имели серые либо голубые глаза, светлые с золотым отливом волосы, невысокий рост и крайне субтильное телосложение; Ильицкий же являл собою человека смуглокожего и темноволосого, а глаза его были темно-карими, почти черными.

Порой я ловила себя, что говорю ему какую-нибудь колкость лишь для того, чтобы он взглянул на меня этими своими глазами и я могла бы убедиться, что они действительно черны как ночь, и это не тень из-под его вечно нахмуренных бровей."

"И уж точно его телосложение невозможно назвать субтильным.

Даже если упустить из внимания широкие плечи, накачанные, очевидно, на армейской службе. Я начала вспоминать, как перекатывались его мышцы под белоснежной сорочкой в то утро, когда мы спорили о Крымской войне, и, не сразу очнувшись, поняла, что окончательно потеряла нить мысли…

Так вот, с родителями Евгению Ивановичу и вовсе не повезло. Батюшка его, Иван Ильицкий, был дворянского происхождения, причем дворянином родовитым и знатным. Однако чрезвычайно подверженным слабостям, наиболее губительными из которых оказались театральные артистки, на коих он тратил огромные суммы, и азартные игры, в кои проиграл остальное фамильное имущество.

В результате к сорока годам батюшка Евгения Ивановича обнищал настолько, что, когда Максим Петрович Эйвазов, старый его знакомец, предложил ему взять в жены свою сестру – девицу двадцати пяти лет, не блещущую ни происхождением, ни красотой, ни воспитанием, но зато имеющую более чем приличное приданое, Ильицкий-старший был счастлив невероятно.

Женитьба, как и следовало ожидать, папеньку Евгения не образумила. Следующие шесть лет он большую часть времени проводил в Петербурге, вдали от семьи, занимаясь тем, что проматывал приданое супруги. Длилось это до тех пор, пока там же, в Петербурге, одной студеной и промозглой зимой он не умер скоротечно от воспаления легких, оставив жену и малолетнего сына уже на полном попечении Эйвазова.