Что же тогда получалось: кто-то из них привез с собой в гости (в кармане? в дамской сумке?) бледную поганку, втихаря бросил ее в блюдо, а затем спокойно смотрел, как Настенька умирала?.. Так это, что ли, было? А главное – зачем кому-то из них это понадобилось? Каков мотив?.. Никто не мог придумать мотива… Да ведь и все прочие, возражали вралям трезвые головы, кушали тогда эту грибную приправу. Ведь и он же сам, предполагаемый убийца, мог бы тогда взять да отравиться?!
Все кушали, кроме бледного Вовочки, шептал тут некто уж совсем циничный и всезнающий.
Но опять же: представить, что юноша, выдернутый благодеяниями Настены на свет божий и только-только учившийся пользоваться теми привилегиями, которые он – благодаря лишь одной Насте! – вдруг получил… Представить, что этот хиляк поднимет руку на свою благодетельницу, – нет, этого не могли даже сверхотчаянные фантазеры. Нет, нет и нет!..
Все это разговорившиеся супруги Калашниковы поведали мне, с пятое на десятое, в моем кабинете.
Наконец я распустил их по домам и взял с них слово, что они оба будут крайне осторожны. Никаких ночных прогулок, особенно в одиночестве, никаких бандеролей от незнакомых лиц, никаких случайных попутчиков в «Фиате»… Ну, и так далее – смотри «Основы безопасности жизнедеятельности», курс для средней школы.
Калашникова мои предостережения слушала уже вполуха. Она спешила на урок (становилось понятным, отчего семейка разъезжает на иномарке и имеет возможность оплачивать мои услуги: репетирование оболтусов по иностранному языку нынче стоит до пятидесяти баксов за занятие).
Высокоученый супруг Калашниковой так же, как между делом выяснилось, промышлял частными уроками – но по физике. Физика теперь не в такой цене, как английский, но баксов пятнадцать за занятие профессор, думается мне, срывал."
"Калашниковы наконец удалились. Я дал им номер своего мобильного телефона и пейджера и велел звонить, если будет нужда, в любое время дня и ночи.
Следом за клиентами упорхнула и счастливая Римка. Ее ждали молодые святочные оргии на папиной даче в Абрамцеве.
Я остался один-одинешенек в офисе – и во всем, казалось, полутемном, гулком институте.
Самое время было, чтобы обдумать полученную информацию. И попытаться выстроить план расследования.
Но еще со времен работы на государство я ненавидел все эти «планы расследования», всю эту бумагоделательную фигню.
