Я попробовал подтянуться за полки руками — бесполезно. Доски и жерди не держали моего веса и под рукою превращались в труху. Совсем рядом, в машине, веревка есть, вот только не добраться до нее. Сижу тут, как в земляной тюрьме — зиндане. Вроде смешно, только вот смеяться не хочется. Никто не знает, где я, так ведь и с голоду сдохнуть запросто можно.
От отчаяния я поднял голову к дыре, через которую было видно голубое небо, и заорал.
К моему удивлению, в дыре появилось лицо старика — бородатого и в картузе.
— Чего орешь?
— Провалился я, помогите выбраться.
Дед исчез, но вскоре появился вновь.
— Держи!
Вниз ко мне упала пеньковая веревка.
Помощь пришла быстрее, чем я думал. Ну, по канату лазать нас еще в училище учили.
Ухватившись за веревку, я подтянулся, помог себе ногами и через секунду уже был на краю ямы. Осторожно лег на дерн и отполз на животе в сторону, памятуя о ненадежных бревнах погреба. Встал с горячим желанием поблагодарить незнакомого старика… и застыл от неожиданности.
Моей машины не было, а по грунтовке шли люди — с рюкзаками, сумками, баулами, узлами.
Тащили за руки детей, катили коляски и тачки, груженные домашним скарбом.
Что за ерунда? И где моя машина? В ней же документы мои, деньги, инструменты, провизия. Неужели оставил ключи в замке зажигания? Я механически хлопнул ладонью по карману. Нет, ключи здесь. И старик — вот он, рядом стоит.
— Спасибо большое, дедушка, выручил из беды.
— Не стоит благодарности. Мы сейчас все друг друга выручать должны. Беда-то какая!
— А что за беда?
— Тебя что — контузило? Али речь Молотова по радио не слышал?
— Не слышал, я в яме был.
— Так не медведь же ты в берлоге! Фашист напал! Уже десять ден как! Прет и прет, никакого удержу.
Либо я сошел с ума после падения, либо у дедушки «белка» от деревенского самогона. Какие фашисты, какой Молотов?!
— Так сейчас чего — сорок первый год?
— Самая середина, — подтвердил дед, — второе июля.
Кто-то из нас двоих ненормальный, и я даже знаю, кто.
— Милок, а закурить не найдется?
— Найдется.
Я полез в карман, достал пачку «Явы» и протянул старику. Дед с удивлением покрутил в руках сигареты, достал одну, понюхал.
— Духовитые. Чтой-то я таких ране не видал.
— Так ты, дед, небось махорку курил.
— И ее, родимую.
Дед сунул сигарету в рот, я поднес зажигалку, чиркнул. Дед затянулся, пустил струю дыма.
— Не, слабенькие, разве что побаловаться только ими. Ну, прощевай.
— А куда все идут?
— Известно — от немца подалее. Я вот — на Вязьму, к сыну.
