Не носила под сердцем тепла родной жизни. Не повезло. А может, Бог наказал?
Случалось, Дарья жалела о том. Бывало, плакала. Других вон мамками зовут. А ее никто вот так не окликнет. Не обрадуется и не заплачет по ней. Уйдет, как и пришла. Незаметной тенью…
Зачем жила? Для чего мучилась?"
"Но потом, с годами, притупилось это чувство. Раз нельзя исправить, надо смириться. И баба глушила в себе все, что дала ей природа. Она загружала себя работой до изнеможения.
Когда наступали выходные и в бане незачем было появляться и в доме не было дел, она шла к пекарям.
Помогала им управиться по дому, с детьми. Учила новоселов солить и сушить грибы, ловить и разделывать рыбу, готовить икру. Варить варенье из таежных ягод, заготавливать и хранить стланиковый орех.
В дождливые дни Дашка обшивала жителей села. Платьица и юбчонки, сарафаны и кофты, штанишки и рубашонки, сшитые ее руками, любили в каждой семье.
Денег за свою работу Дарья никогда не брала. Но и с нее никто не требовал платы. За домом сгружали ей сельчане дрова и сено.
Чьи-то руки заботливо укрывали стога брезентом, укладывали дрова в поленницы. Дети и взрослые помогали ей посадить и убрать с огорода урожай. Случалось, оставлял кто-то в коридоре кусок свежины или свиной окорок. Дашка и не спрашивала, кто поделился с нею.
Ни с кем не ругалась баба. Никого не осудила, не обидела. И уже давно не ходила в тайгу одна. Все с бабами, старухами и детьми. Постепенно привыкла ко всем.
Теперь даже условники изменились. Их тянуло к переселенцам.
Вначале из сочувствия, любопытства. Не верилось, что можно остаться здесь по собственной воле. Уж только беда иль горе могут загнать вольного человека сюда, к черту на кулички. Но постепенно убеждались, что людям и в самом деле не по принуждению нравится Трудовое. Но чем?
— Как это чем? Да ты поглянь, благодать какая! Рыбы как каши в котле, из реки вилами ловим. И во какая! С меня ростом. Одну поймаешь, всей семьей на два дня ухой и котлетами объедаться. А грибов, а ягод — видимо-невидимо.
Да тут с голоду и ленивый не сдохнет. Зимой мерзлой рябины набрал, чуть в тепло: слаще ягод. Весной — черемша. А земли, поглянь? Паши ее сколько влезет. И никто кулаком не обзовет. Зимой медведя завали, а слабак — бей куропатку, зайца. И мясо, и перо, и мех. Дров полно. Не считаны! Э-э-э, браток, да тут как сыру в масле жить можно, — отвечал отец пекаря, седой, костистый старик.
— Да мы только тут свет увидели. Глянь, сколько накупляли всего.
