Когда его из шизо вынесли, охрана приметила слезы. Подумали — живой. Понесли в больницу. Врач глянул и руками замахал: «Куда мертвеца прете? Здесь живые лежат, лечатся…» Ему охрана на мокроту тычет. Мол, мертвые не плачут. Доктор глянул и говорит: «Редкий случай. Но бывает. Особо у тех, кто сильно болел и нервы были на пределе. Они до конца держатся. И только смерти суждено показать свету истинное лицо фартовых».
— Да, кенты, я о таком не слыхал, — поежился Цыбуля.
— А может, он тебя иль всех кентов разом оплакал? Ведь ботают, что мертвые не уходят.
Живут среди нас, — вставил Скоморох.
— Конечно, не линяют. Мы за всякого жмура ходки тянем. И поминаем по-своему всякий день. Каждый жмур в памяти крепче кентов живет. Потому как за него, падлу, годы по зонам паримся, — вставил Цыбуля.
— Я никого из размазанных не помню. На них времени нет. Да и не баба. У фартового нервы на канаты должны быть похожи. Иначе на хрен с фартом связываться? — отвернулся Угорь.
— Всяк по-своему клеится и линяет из «малин».
Но от того фартовых меЛлие не становится, — ответил Цыбуля.
Законники согласились с ним. Но каждый обдумывал услышанное.
А на следующий день, едва закончилась пурга и условники откопали зимовье, на заимку как снег на голову свалились двое милиционеров.
Хмуро поздоровались, вошли в зимовье. И предложили Скомороху ехать с ними.
— Зачем? — удивился охотник.
И милиционеры, не выдержав, рассмеялись громко:
— Срок закончен. Получите документы. А уж потом ваше дело, хоть навсегда тут оставайтесь.
Нам мороки меньше.
На радостях приехавших накормили, обогрели. И, собрав кента в дорогу, наскоро простились с ним.
— Вернешься к нам? — спросил его Тимка.
— Нет. На материк рвану. Коль дождалась меня моя сезонница, осяду, приклеюсь к ней. А коль нет — махну к своим…
В зимовье стало пустовато. Особо тяжело было первую неделю. Покуда не отвыкли, все ставили на стол четыре миски, четыре кружки. И еду — на всех… Лишь сев к столу, вспоминали.
— Пусть сытно будет тебе, кент! Да не обойдет тебя фортуна ни хлебом, ни теплом, — желали условники ушедшему.
А Скоморох, едва получив документы и расчет, уже на следующий день уехал из Поронайска, даже не оглянувшись в сторону Трудового.
— Слинял. Вырвался. Дожил. Значит, пора забыть прошлое.
В Хабаровске его узнали кенты. Фаловали с собой. Не вышло. И, раздумав трястись в железке несколько дней, сел в самолет. А через полдня приехал в глухую деревушку на Брянщине. Ее в лесу сыскать не всякий бы решился.
