А я что? В доме есть кому управляться и без меня. Нынче я — обуза. Лишний рот и морока. А вот скотина — кормилица, — грустно признал дед. — И погибель, как во зло, не берет. Будто Бог навовсе от меня отвернулся. Не видит, не убирает со свету. А я уже и зажился. Пора и честь бы знать. Да смертушка в тайге заблудилась. С перелетными птахами зимовать улетела. Может, вскоре воротится?
— А в доме разве не ждут уже? — спросил старший охраны, крутнув седой головой.
— Э-э, мил человек, о чем ты сказываешь? Я свое пожил. Считай, отмаялся.
А дети, внуки — корень рода. Их ростить надо. Об них печалиться и радоваться. Чтоб в сыте жили, Бога любили опрежь всего. И греха пуще смерти боялись бы. А я, что старый лапоть. Пожил, послужил семье и будя. За едину судьбу все заботы не справишь, она, однако, куцая…
— Так вам хоть пишут домашние иль вовсе забыли? — спросил охранник.
— Сын отписывает. Меньшой. Про все дела в доме. Чтоб ведал о заботах. Знамо, подмочь не могу. Но присоветовать покуда горазд.
— Много осталось-то?
— Две зимы маяться.
Коль на то будет воля Божья, одюжу, вживе отсюль выберусь, чтоб в своей деревне, на родном погосте схоронили. А не в чужом месте, как пса безродного. Ить там у нас вся родня, деды и прадеды, с кого род — корень наш взялся. С ними рядком и я слягу, коль Творец дозволит мне.
— Наверное, дома ждут, — вздохнул охранник.
— Молятся, — ответил Митрич, стряхнув непрошеную слезу со щеки.
— Костя, а ты, такой спокойный, культурный, что тут забыл? — спросил Трофимыч задумавшегося иль задремавшего парня.
— Сына окрестил в церкви, первенца, — ответил тихо.
— И что с того? — изумился Харитон, добавив простодушно: — Святое дело дитя крестить.
— Я в исполкоме работал. Не полагалось. Вначале дремучей темнотой, невежеством назвали. А потом собрание распалилось. Договорились до того, что и коллектив опозорил. Общественность города оскорбил. И потребовали сослуживцы убрать меня с работы и наказать, чтоб другим неповадно было.
— А какое им дело? Дитя твое, чего они к тебе пристали? — встрял бульдозерист.
— Я тоже так считал. А мне доказали обратное. Моим остались сроки и муки. Сын уже усыновлен. Другим. Меня, наверное, забыл. Теперь не вспомнит, — отмахнулся парень устало.
— Кровь подскажет, напомнит, — упрямо не согласился Трофимыч.
Старший охраны крутнул головой, чертыхнулся. Оглядел молодых охранников, пожалев в душе их юность.
Люди у костра притихли. Всякому свое вспомнилось. Без слов, тихо вошли памятью в свои дома и семьи.
