Конфисковали вместе с портсигаром, где я ее берег.
— Плюнь!
— Заткнись! Ты повоюй, получи ее, а потом трехай, нужна иль нет. Я ее не с земли поднял, не отнял. Ну и пусть фартовый! Ведь сами наградили. Значит, заслужил. Так хоть бы не отнимали, сволочи!
— Да что б ты с ней делал? Кентов смешил? По бухой надевал похвалиться? Иль в дело, для удачи?
— Тебя, мудака, не спросил. Берег бы. Всю жизнь. Что и меня когда-то за человека посчитали. Значит, нужен был. Да только до твоей гнилой тыквы это не дойдет. Невоевавшему — не усечь…
— А толку? Со мною ходку тянешь.
— Тяну. Зато четыре года не в тюряге сдыхал. Как все фартовые — на воле. Не тырился по хазам. Воевал.
— А за кого?
— За себя! За всех законников! Чтоб ни одна вошь не лязгала, что отсиделся я за чьею-то спиной.
— Тебя, верняк, первого амнистируют, — подал голос Линза.
— Не мой это кайф! Мародерская статья приравнена к политическим. Так что навару не жду для себя. Давно в треп не верю. Те, кто уши развесил на обещания, все в земле лежат. Недаром говорят, что вор не должен на обещанки полагаться.
А свой куш у судьбы обязан отнимать.
— А что, если завтра об амнистии объявят? — прогнусавил кто-то. И добавил: — Мы ж фуфловники!
— Нас даже Сталин обманул. Ему мы верили. Теперь — кранты. Завязал с фраерами! — ответил Рябой и больше не вступал в разговор. Наверное, уснул.
Старший охраны ворочался с боку на бок. Скажи ему Рябой — не поверил бы. Но знал: друг другу фартовые не врут. Это у них — западло.
Заснул под утро. Но и во сне выскакивал из горящего танка в окоп.
А усмехающийся Шмель сыпал и сыпал землю на его голову совковой лопатой, приговаривая:
— Приморился, хмырь! Шкуру свою сберег, падла! А на кой хрен она тебе?
Старший охраны проснулся в холодном поту. Ему нечем было дышать, прихватило сердце. А рядом ни души, ни голоса, ни звука.
«То ли проспал, то ли слишком рано проснулся», — замелькали в голове мысли. Хотел позвать кого-нибудь из ребят-ох- ранников, но не получилось. Стало страшно. Всю жизнь боялся смерти. Потому молчал! А теперь хотел заговорить и не может.
Нелепо. Он схватился за полог палатки и сделал попытку подтянуться.
— Что с вами? — склонилось к нему лицо Ванюшки.
И, поняв без слов, принес воды, напоил, помог отдышаться, осилить боль.
— Кричали вы сегодня во сне. Ругали кого-то. То Василь Василича, то еще кого-то звали. Прощения просили. А
все память, нервы, война…
— Где люди? Условники? — сконфуженно прервал старший.
— В тайге. Работают. Тут только я и Митрич.
