— Может, он уже Богу душу отдал. А вы его тут ругаете. Остановитесь, люди, — уговаривал Харитон.
— Зачем Богу его душа? Да и была ль она у этого? А насчет гою — жив ли он, ботну без лажи — живехонек,
падла! Такое мурло и на том свете самим чертям без нужды! — взялся Шмель за бензопилу и вскоре забыл о случившемся.
Люди принялись за работу. Никто не отлынивал. Берегли время. Когда вернулся бульдозерист, на деляне были заготовлены две полные пачки хлыстов.
Два молодых охранника, приставленные к ним, только что вернулись из таежной глухомани.
Губы малиной перепачканы. Спелой ягоды — полные фуражки. Мужиков решили угостить. О случившемся не знали. Этих условников охранять не надо. Так, для формы лишь. И торопить не стоит. Сами не отлынивают — зачеты зарабатывают. Даже те, кому доподлинно известно о реабилитации, спины не разгибают.
А тем временем охранники у палаток приводили в сознание Тихомирова. Ванюшка смачивал ему виски, Новиков, расстегнув рубашку, прослушал сердце:
— Жив.
Молотит двигун. Легко отделался этот чудак. Считай, второй раз родился.
— Вряд ли он сам тому обрадуется, что вернулся из мертвых, — обронил парень и добавил: — Неспроста к нему следователь зачастил.
— Знаешь, Вань, не верю я им ни черта! Забили зэками весь Север. Все враги народа, вредители! И это такие, как наш Митрич. Да он, елки зеленые, алфавит до конца не знает. Спроси его, кто такой вредитель, так он о своей старухе враз вспомнит. Но ведь годы жизни отняты.
И тут не до смеху. Старуха ему за лишнюю чарку печенку грызла, это можно пережить, а следователи — полжизни отняли. И не только у него. У большинства! Теперь реабилитируют! Мол, ошибочка вышла, извините! А судьи, следователи наказания не понесут. А почему? Этих ретивых надо было на место репрессированных, чтоб впредь охоту отбить к беззаконию. И этот — не лучше! Его кто учил? Да те, кто особистами звался, кто Колыму наводнил невинными людьми, ставшими зэками! Я не верю ему и потому, что не всякая правота права.
Он допрашивает условника, который претерпел все муки ада. Выдержал их, выжил лишь в слабой надежде дожить до воли. А этот садист, иначе. не назовешь, отнимает даже тот слабый луч. Гнусно это — бить лежачего. Не по-мужски. Я бы отказался от такой паскудной роли.
— А если он убил Лаврова?
— Ты что, дурак иль прикидываешься? — удивился старший охраны.
— Выходит, не я, а он — дурак.
