Пусть их там медведям скормят. На другое не годны. Ты еще не раз Никитке позавидуешь. Я отплачу за него. Не был он сукой, не фискалил, никого не заложил. Человеком жил. И даже я уважал его. Ну а кентов твоих паскудных в Певек к пацанам кину, пусть оприходуют в обиженники. И хрен чего докажете. За подлость подлостью получите. За все!
Предательская слеза текла по щеке участкового. В темноте не видно. Вот только голос выдавал. А как хотелось схватить бугра за горло, по-мужичьи. Но сначала — всю морду разбить вдребезги.
Нельзя. Тот был в наручниках. А это уже не по правилам, не по закону.
— Грозишься, мусор плешивый! Вали! Чем больше трехаешь, тем меньше сможешь. Грозят слабаки, фраера. Фартовые — делают! А ты что можешь? Отвезти и все. Извозчик и сопровождающий. Где кончается Трудовое, твоей власти нет. Да и там ты — дерьмо. Не в авторитете.
— Скоро убедишься! — взял себя в руки Дегтярев, закурил.
— Доставишь к легавым. Они — в камеру. Следствию еще доказать надо, что я заставил муху налепить.
Это не просто. Вот ты и воняешь, понимая все. Был бы уверен — не пиздел бы н. ынче, а радовался, что накрыл. Да только знаешь — самого за жопу возьмут, раз на твоем участке жмур объявился. Не с меня, с тебя галифе сдернут и загнут раком. И — пинка под сраку. Выгонят из легашей. И не тебе меня пугать. Я жил лафово! Все повидал. Терять нечего. Что осталось? Ну, годом больше иль меньше, великое дело! Я доволен собой.
— Посмотрим, что вскоре скажешь. Твой кайф обломают. Теперь тебе в бугры зарублено.
Пока в фартовых был — жирел, А мокрушники — вне закона. И тебя из него выкинут, — слукавил Дегтярев.
— У нас свой закон: закон — тайга, медведь — хозяин. Никто из фраеров легавому не кент. Помог иль выручил — вдохни. В вашей легавой кодле правил нет. Сворой на одного. Лишь бы подмять, сломать, унизить. За то и ваши калганы трещат, когда «малины» грабастают. У фартовых память длинная. И хотя сами не грабим, уложить мусора никому не западдо. Кто легавого ожмурит в зоне, того в закон фартовые берут.
Даже из шнырей — сразу. Усек? Мы легавых, как говно, убирали из житухи.
— Убирали, говоришь? Посмотрю, как тебя из шкуры вытряхнут, — замолчал Дегтярев, словно забыл о бугре.
В душе он спорил с ним до самого Поронайска. Но вслух не хотел. Себя устыдился. Собственной несдержанности."
"Сдавая Тестя в руки охраны горотдела, сказал, что привез редкого гада, которого не пристрелить, разнести в куски мало. Те поняли.
