Видели и понимали все работяги зоны. Пасли Цыпу. Стерегли Тихона от беды.
А однажды прямо на погрузочной площадке, где бревна закатывали зэки на суда, взъярился Цыпа. Отказался пахать. И работяги цепями трамбовали его. За вызов, за норов, за отказ…
Кожу с мясом снимали клочьями. Тихон отнял. Подоспел. Опоздай немного — некого было бы выручать.
С тех пор, провалявшись месяц в больничке, перестал стре- мачить Тихона. И от мокрых дел его отворотило. На своей шкуре цена разборки еще долго помнилась. Но время лечит все.
Когда вышел на работу, Тихон снова начал покрикивать на Цыпу, словно только из идейности вытащил мужика из лап смерти. Молчал Цыпа. Помнил, чем обязан. Но помимо воли каждый день копились обиды…
Когда Тихон убил Кривого, терпение лопнуло. Однако было поздно. Тихона убрали из зоны. Но уже была обязаловка…
Тесть, слушая Цыпу, вспоминал свое. Когда стал вором? Да еще голожопым был. Значит, таким родился. Сколько себя помнил, всегда в голове занозой торчала одна мысль — где что стянуть.
В своем дворе не воровал после одного случая.
Стащил у бабки граммофон. Та заснула, не запершись. А он — стащил и завел пластинку. Старая долго не искала. По звуку пришла, свое потребовала. Отец зажал тогда меж коленей и порол без жалости, приговаривая:
— Где живешь, там не срешь…
Это правило на всю жизнь запомнил. Но остановиться уж не мог.
У него с детства карманы были набиты деньгами, дорогими безделушками. Воровал он всюду — на базарах и улицах, в банях и парикмахерских, у пивных ларьков и в кинотеатрах.
Его руки срабатывали сами, не всегда советуясь с головой.
Отец, вытряхивая из его карманов деньги, уже привык, что сын везуч на находки. Вначале сомневался, грозил ремнем. Но…
Никто не жаловался на сына, ставшего любимцем, облегчавшего жизнь семьи.
Отец хотел сделать из Василия жестянщика. Мечтал выучить его на инженера, мастера по металлам. Васька им стал. Любого знатока за пояс затолкал бы. Без ошибки отличал червонное золото от подделки.
Еще не начав курить, имел серебряные портсигары.
А часов — целую коллекцию. Золотые, старинные, на цепочках и браслетах, серебряные с крышками и музыкой, зарубежные и царские — любой музей позавидовал бы. Мужские и дамские, с инкрустацией и гравировкой, они не вмещались в ящик.
Они были его игрушками. Их изредка пересчитывал, любовался,
К наукам Васька оказался неспособным. Это определила учительница, так и не узнавшая, кто каждый месяц крадет из ее сумочки тощую получку, не дав донести до дома.
