– А меня вытаскивали. И могу тебе сказать, что я хватался за все, что подворачивалось под руку, пытался хоть за что-то уцепиться. За руль, за рычаг переключения передач, за приборную панель, даже за щиток, которым от солнца прикрываются. Короче, за все. И остаются от таких приключений весьма характерные следы в виде смазанных полос.
– И этих следов эксперты в машине не обнаружили, – закончила за него Настя. – Совсем плохо. Значит, Халипову из машины не вытаскивали, она сама вышла. Юрик, я тебе искренне сочувствую.
– Вот и я себе сочувствую, – уныло проговорил Коротков. – Потому что к боевикам Багаева она бы сама не вышла. Она вышла бы только к Дронову. Бедный я, бедный, и за что мне эти напасти? Ну почему убийцей не может быть слесарь или дворник, которого можно вот так просто пойти и арестовать, а? Ну ладно, пусть врач, или учитель, или инженер какой-нибудь. Так нет же, как Коротков – так непременно гадость какая-нибудь в виде подозреваемого, к которому просто так не подберешься.
Вот почему так, Аська?
– Потому что Петровка. Уходи на землю, вон как Коля Селуянов, будешь своих дворников и слесарей пачками задерживать.
– Все, хватит! – прогремел прямо над ними голос Чистякова, внезапно возникшего на пороге комнаты. – Ты, Коротков, обманул мое дружеское доверие, ты клялся мне всем, что у тебя есть святого, что приехал бескорыстно и ничего тебе от моей жены не нужно. Ты нагло обманул меня, ты пытаешься беззастенчиво эксплуатировать несчастную больную женщину и за это понесешь страшное наказание.
– Какое? – с ужасом спросил Юра, надеясь, что это будет что угодно, только не лишение порции поросенка.
– Ты поешь, а потом, когда мы все будем млеть от сытости, возьмешь топор, пойдешь за дом в сарай и наколешь дров для камина.
Ладно, дрова так дрова, главное – поросенка не лишили. А он так изумительно пахнет!
* * *"
"Зоя Петровна Кабалкина, мать Аниты Волковой, не на шутку волновалась за свою младшую дочь Любочку. Что-то девочка стала нервной и замкнутой, и хоть и забегает к родителям ежедневно, как всегда, благо живет на соседней улице, но ее словно бы и нет.
Вот телесная оболочка Любы здесь, и личико ее, и волосы, и кофточка, и мобильный телефон на поясе брюк, а ее самой нет. На все вопросы матери отвечает невпопад, а то, бывает, уйдет в ванную, Зоя Петровна ухом к двери прильнет и слышит: плачет. Тихонько так, сдерживаясь, чтобы не напугать родителей и бабку с дедом, давится слезами.
