Закрой дверь за совой

Фикус был слишком тяжел, а идея с ведром не пришла ей в голову.

Выйдя из комнаты, Ирма твердым шагом дошла до кухни. А там налила в фужер коньяка, который держала в доме для кулинарных целей, и выпила большими глотками.

После чего ее стошнило в раковину.

«До чего он меня довел, – думала Ирма, отмывая поддон, – так и на наркотики можно подсесть». Алкоголиков она ненавидела. И вот сама шагнула на край пропасти!

Во всем этом был виноват омерзительный старик, сидевший как сыч на ее постели.

– Сволочь, сволочь, сволочь! – бормотала Ирма.

Руки у нее тряслись.

Много лет Ирма обитала в очень комфортной среде. Издатель ее лелеял. Читатели спорили о том, какая книга лучше.

Если кота гладят со всех сторон, он быстро забывает, что не все любят котиков.

Заполучив Гройса, Ирма ни на секунду не задумывалась, что он может не оценить ее по достоинству. Она – преуспевающая писательница. Он – престарелый жулик. Разве этот расклад не обеспечивает ей его уважение?

Ирма стащила перчатки, в которых отмывала раковину, и выкинула в ведро.

Однажды, когда она была маленькая, ее привели в квартиру, где жила сова.

– Посмотри, – сказали Ирме, подведя ее к столу, – это птичка.

Сова сидела неподвижно и была похожа на кота, заколосившегося перьями. Вокруг глаз у совы все было белое, грудка седая. Ирма поняла, что птица очень старая. Даже лапы у нее мохнатые. Обросли к зиме, что ли?..

Сова смотрела перед собой совершенно круглыми глазами, вобравшими в себя день и ночь – в зрачке кромешная тьма, по краешку сияет золотистый солнечный ободок.

Она была словно в оцепенении. Может, уже в спячку впала? – подумала Ирма. Ей доводилось слышать, что некоторые животные умеют спать с открытыми глазами.

Девочка протянула руку и погладила птицу по макушке.

Сова молниеносно извернулась, точно змея, и вонзила клюв ей в палец. Нахохлилась, потопталась на месте и снова застыла, как заколдованная. Ирма осталась с пробитым пальцем, из которого ручьем хлестала кровь.

Больше всего ее тогда поразил не размер раны (палец оказался распорот, словно его взрезали скальпелем).

И даже не внезапность нападения. А гадючьи повадки в тихой на вид птице и яростное безмолвие, с которым сова нанесла удар.

Гройс напоминал ей сову. Худую, взъерошенную, но не растерявшую привычек, делавших его таким опасным. Сидит в одеяле, глазами лупает. А потом извернется – и половины пальца как не бывало.

Ей пришлось выпить пустырника, чтобы отпустило. Внутри не сердце билось, а тикал часовой механизм, подключенный к бомбе.