Заложница мафии

Информации о чудо лечебнице крайне мало, что за место такое секретное? Съёмку сверху провести не удалось, это было бы слишком заметно, поэтому мы располагаем только съёмкой со спутника, рябой, возможно, уже, неактуальной.

— Я все же не понимаю, — говорит Шерхан. — Зачем это сейчас делать. Ты на дно ушёл, скоро похоронят с помпой, и все это не для того, чтобы так глупо засветиться.

— Велика вероятность, что это мой сын, — отрезаю я.

И тогда он замолкает, не найдя слов для продолжения спора — семья для него свято. Если бы с его детьми что-то случилось, порвал бы голыми руками.

Но здесь не так нужно…

— Она тебя предала, — напомнил он. — Она пришла, чтобы предать тебя.

— А если бы твой сын был в руках преступников? Сделал бы ты то, что они требуют?

Снова молчит. А я боюсь думать о том, что будет, если хозяева Мирославы узнают о том, что её сын от меня. Тогда игра пойдёт по другим правилам и ставки вырастут в сотни раз. Потому что сейчас мальчик инструмент давления на Славу. Слава по их меркам персона незначительная, пешка.

А вот если узнают про моё отцовство… В мой план не входило погибнуть на мосту с концами — это просто ход. И рано или поздно, я ""воскресну"". Только выполнив все задуманное. А сейчас что делать…

Допиваю кофе. Холодный уже, горький. Курить больше просто не могу. Выхожу, оставив Шерхана одного. Ищу Славу. Она читает, но могла бы и не лгать — второй день книга открыта на той же самой странице, взгляд блуждает по строкам бесцельно. С ней мы почти не разговариваем, но меня все равно тянет сюда словно магнитом.

— Почему ты не сказала мне о беременности? Почему сбежала?

— Я хотела защитить своего сына от всего этого дерьма.

— Не получилось, — констатирую я.

— Да, — соглашается Слава и бросает на меня колкий взгляд.

Гадаю, была ли в нем ненависть? Что она чувствует ко мне, эта женщина, что так легко шептала о своей любви в минуты покоя и счастья, сомнений, страсти? Она так легко отдавала мне всю себя, но это тоже ложь. Вся она принадлежит ребёнку. Всё её мысли с ним.

Ревновать глупо, но мне хочется, чтобы она смотрела на меня иначе.

Я бы все равно спас ребёнка. Даже не подозревая о том, что он мой. Просто чтобы смеялась снова, не ревела втихаря, когда думает, что не видит никто. Наверное, она никогда не была со мной счастлива по настоящему, хотел бы я видеть её счастливой… Тоже глупая мысль. Ненужная.

— Я сделаю все, что смогу, — говорю я. — Чтобы вернуть ребёнка.

Не говорю нашего сына. Это же просто возможность. Не факт.