Замки роз: нерассказанные истории (СИ)

Она молча следила, сверкая из темноты глазами, запавшими в иссохшие глазницы, как я ухожу от нее прочь по длинным, оцепеневшим в сонном мраке коридорам.

Обычно утопающие делают последний вдох на поверхности перед тем, как окончательно пойти ко дну. Я отправляюсь не на свободу. Я отправляюсь сделать свой последний вдох.

Времени собираться совсем не было. Да и никакого саквояжа или хотя бы походного мешка у меня отродясь не водилось. Вообще всё, что было с собой, когда меня только привезли в Обитель, тут же куда-то забрали – и с тех пор я не видела даже носового платка, который напоминал бы мне об отчем доме.

Я сложила в наволочку парочку черных платьев, смену белья, шерстяной плащ на случай холодной погоды… поколебавшись, запихнула туда же незаконченные кружева и моток белой нитки. Авось не хватятся. А у меня хоть какое-то дело будет.

Так странно… оказывается, больше ничего у меня и нет. Я даже растерялась, когда оглядывала свою крохотную келью с безукоризненно застеленной узкой постелью.

Больше ничто не держит меня в этом месте, которое выглядит теперь еще более пустым.

На прощание я зашла в соседнюю келью, где жила когда-то Матильда. Она ушла давно, нам даже не дали возможности попрощаться. Ушла, унося на своей правой щеке клеймо Павшей Девы. Каждый, кто встретит её на пути, будет знать, что с этой девицей можно не церемониться. У меня сердце кровью обливалось, когда я пыталась представить, какая судьба ждёт её в жестоком мире снаружи.

На узком каменном подоконнике – пустая склянка тёмного стекла.

Она сделала свой выбор. Ушла одна.

Подступили слёзы. Я сглотнула ком в горле и поспешила к выходу. Сама себя ругала всю дорогу – вот же дура набитая! Что ты ведешь себя так, будто покидаешь это место навсегда? Тебе же ясно дали понять, что очень скоро вернешься.

И тогда – я даже не сомневаюсь – моя тюрьма покажется мне во сто крат ещё более постылой.

Но пока я намеревалась искренне наслаждаться каждым глотком свежего воздуха вдали от ненавистных каменных стен.

Скрип ворот за моей спиной.

Нетерпеливое ржание застоявшихся коней. Неясные очертания крытого экипажа – чёрное на чёрном бархате беззвёздной ночи.

Уже совсем темно, далеко за полночь, и лишь масляный фонарь, болтающийся под крышей экипажа, даёт немного света – достаточно, чтобы увидеть высокую широкоплечую мужскую фигуру, неподвижно стоящую у распахнутой дверцы.