Да. Айдар-бей тоже задерживается. Скрывает от меня многое. О чем-то я сама не спрашиваю. Но атмосфера вокруг нас накаляется так сильно, что даже я уже просто не могу не замечать.
Мне понятно, почему он сказал, что мы не можем вмешиваться. Летят головы ужасно богатых и влиятельных людей. Я знаю, в чьих руках ссекающий их серп. И я не отказываю мужу в праве добиваться справедливости, но… Я не могу отделаться от мысли, что Бекир – это не случайное совпадение, а подстава. Рычаг, с помощью которого на Айдара хотят надавить.
Таких, наверное, много. Но только этот касается лично меня."
"Подобные размышления я в основном оставляю при себе. Ни с кем не делюсь. Когда папа пытается вывести меня на определенного рода разговор, строю дурочку. Чувствую себя хорошей женой, но всё равно предательницей. Меня с детства учили, что нет ничего важнее семьи. Даже воспоминания о том, как со мной эта семья поступила, не дарят облегчения от вроде как сладкой мести бездействием. Душа просит что-то делать, чтобы помочь Бекиру, а не отнекиваться.
Я вижу, как сложно маме. Вижу, как стареет отец.
Их единственный сын, главная надежда и гордость попал в историю, в которую вполне мог вляпаться каждый третий парень. Но одно дело каждый третий, а когда свой…
Мы живем от надежды к надежде. Наша следующая – это добиться изменения меры пресечения. Мама верит, что на сей раз всё будет хорошо. Папа держит интригу. Я просто молчу. У Айдара уже тоже не спрашиваю. Мы с мужем не касаемся темы. Мне кажется, даже друг от друга держим дистанцию.
Не критично, но ощутимо.
– Кызым…
Слышу оклик, вздрагиваю. Я засмотрелась на вид за нашим кухонным окном. Отпускаю тюль и поворачиваюсь к маме. Она мне улыбается. Я в ответ тоже.
В душе давно ничего не ворочается. Я не нуждаюсь в прощениях, слезах и признаниях, что со мной поступили ужасно.
Случившееся с Бекиром для меня обнажило мамину ранимость. Она и по мне вот так убивалась, я же знаю. Мне не легче от мысли, что ее можно было бы еще помучить.
Подхожу. Она дует на лопатку, держа под ней ладонь, а потом протягивает мне.
Я послушно пробую мясную подливу к обеду.
– Очень вкусно, – отвечаю честно и с улыбкой. Мама расцветает. А я снова думаю, что она живет на чистой вере.
Если не дай бог Бекира не отпустят, она снова уйдет на дно.
Правда и на брата я уже тоже не злюсь. Сложно злиться на родного человека, когда знаешь, что ему сейчас плохо. Я уверена, что СИЗО – это не курорт. По коже озноб от мысли, как ему там находиться.
