Замуж за незнакомца

– Эм, что ты делаешь?

– Переодеваюсь на ночь, – улыбается почти невинно, а я вжимаюсь в спинку кресла.

Вот теперь точно не до еды.

Промокаю губы салфеткой, задерживаю дыхание. Пытаюсь отвести от Кирилла взгляд, но не получается – после его рассказа я только и могу, что выглядывать шрам на его боку от той самой пули, пролетевшей когда-то по касательной. И нахожу, впиваюсь взглядом в толстую кривую полоску рубца, розовеющую на фоне смуглой кожи.

– Ты прям полностью собрался переодеваться? – спрашиваю почти безразлично, только голос на последнем слоге срывается.

– А я должен кого-то стесняться?

– Но ты моя жена, твой долг знать мужа до последней трещинки, – и снова эта дьявольская усмешка на губах, а пальцы Кирилла ложатся на ремень брюк.

– Я спокойно обойдусь без таких долгов, спасибо.

– А если меня грохнут и тебе придётся меня опознавать в морге? Что делать будешь?

От его слов мороз по коже. Он так просто к этому относится?

– С Захаром пойду. Захар уж должен знать, на каких местах у его брата родинки.

Кирилл облизывает губы и расстёгивает своё чёртов ремень. Как заправский стриптизёр, медленно вытаскивает его из петель, наматывает на кулак и с тихим свистом рассекает воздух.

– Ты больной на голову.

Свожу бёдра сильнее, пытаясь сделать всё, чтобы так сильно не тянуло внизу живота. Реакции тела идут вразрез с мыслями и намерениями. Я не хочу ничего чувствовать к Кириллу! Но проклятые гормоны бушуют, не спрашивая разрешения. Как жаль, что на них нельзя накинуть ошейник и приструнить, ненормальных.

Кажется, я тоже синхронно с Кириллом губы облизываю. Кладу ногу на ногу, стопой покачиваю, изображаю полное равнодушие и молюсь всем богам, чтобы Раевский не почувствовал ничего, не понял, что действует на меня. Иначе не отверчусь – он возьмёт своё. То, на что намекает и говорит прямо с дня свадьбы.

– Смотри, Тина. Запоминай. Вдруг пригодится? Вот это шрам от той ночи, – ведёт большим пальцем по кривой линии на боку. – Вот это, – на плечо указывает, – тоже от пули, но свежее шрам.

Оборачивается спиной, а на ней несколько длинных рубцов. От плети, что ли?

– Это память о папе, – заявляет глухо и в целом безразлично. – Это такое воспитание у меня было.

– Для ума, – в словах горькая ирония. – Зато вон, каким умным вырос.

Прихожу в себя, когда пальцами касаюсь тонких полосок, на ощупь грубых и выпуклых, хоть и практически незаметных. Кирилл вздрагивает от моих прикосновений и резко оборачивается.