Замуж за незнакомца

– Откуда ты знаешь, что такое любовь? В книжках прочитала? – усмехаюсь и, протянув руку, беру со стола недопитый виски. Делаю жадный глоток, но пожар в горле только усиливается. – Почему она так нужна? Чтобы что? Чтобы петь романтические песни, гулять под дождём и заниматься прочей ванильной чушью? Без этого что, никак не выжить?

– Нет, – сглатывает и смотрит на мои губы. – Любовь – это забота, доверие, потребность защищать и оберегать того, кого любишь. Слушать и слышать. Понимать.

– Кое-что из этого между нами уже есть.

– Да, но ты меня защищаешь не потому, что я – это я. Вот такая вот девушка в беде, которую ты любишь. А потому что…

– Папа попросил? – усмешка кривит мои губы, а Тина кивает. – Поверь мне, Тина. Обещание покойнику и долг чести – очень важная херня. Но если бы я не захотел, я бы нашёл способ наплевать на любые обещания. И отца твоего бы кинул, недорого взял.

– Тина, не задавай тех вопросов, на которые не готова услышать ответы.

– Твоя фраза про «легче овдоветь» приобретает интересный смысл, – смеётся, и пальцы, лежащие на моём плече, дрожат.

Но я действительно не хочу казаться лучше, чем есть на самом деле. Иллюзии о тех, кто рядом, – смертельный яд. На людей надо смотреть широко открытыми глазами, меньше сюрпризов будет.

– Поверь, овдоветь было бы действительно проще, – целую её в висок и отстраняюсь.

– Ты правда, смог бы меня убить? – в её глазах нет страха, только любопытство. Тина смелая, пусть сама в этот часто сомневается.

– Тебя? Тебя бы не смог. А вообще я жутко голодный. Хватит болтовни.

Глажу Тину по бедру, беру бутерброд с икрой – слишком солёной для такой-то цены – и глотаю, почти не жуя. Плевать на вкус, нужно утолить голод. После разговоров мой член уже не такой твёрдый. Это радует, потому что трахаться всё равно пока рано, а терпеть эту муку больше никаких сил нет.

Самолёт летит, лавируя над облаками, я ем бутерброд.

– Ты порвал мне чулки, – как-то очень обиженно говорит Тина и задирает ногу, показывая дырку на щиколотке.

Она не стесняется своей наготы, и это меня убивает.

– Производственная травма, – хмыкаю и кидаю Тине свою рубашку.

Она лукаво улыбается, накидывает рубашку на плечи, и идея видеть Тину в своей шмотке кажется ещё худшей, чем видеть её голой.

Когда с ужином покончено, я откидываю сиденье, снимаю брюки и, не обращая внимания на протесты, укладываю Тину себе на грудь.