Самым нужным, самым важным на свете!
— Не стоит этого делать, сладкая, — рокочет он мне в шею, — мы не знаем, какая сейчас сейсмическая ситуация… Есть вариант, что, сдвинув один камень, спровоцируем еще больший обвал…
— Но нельзя же сидеть? Надо же что-то делать? — шепотом почему-то отвечаю я.
— Нам — ничего. Нас вытащат. Нас уже ищут, Ная. На машине GPS стоит, я внезапно пропал с радаров… Меня уже ищут, сто процентов… Машина у входа стоит… Найдут, ты даже испугаться не успеешь, сладкая…
Он тоже шепчет, утешает, наглаживает меня… И это невероятно приятно.
А еще — действенно.
Конечно, нас найдут!
Сейчас не средние века все же, полно всяких машин, шустро разбирающих завалы… А Азат — не последний человек в этой стране…
Надо только подождать.
Я выдыхаю, и, уже не сопротивляясь больше, позволяю сильным рукам аккуратно устроить мою голову на широкой груди. Слушаю массивно и тяжело бьющееся сердце… И этот звук — единственное, что кажется надежным в этом мире.
— Дурак я, сладкая, — тихо вздыхает Азат, поглаживая меня по спине, — зачем потащил тебя сюда? Сам сто лет не был… И не подумал, что тут может измениться что-то.
Не подумал, что тут может быть опасно… Дурак… Совсем ты меня дураком сделала, сладкая…
Я только вздыхаю, не возражая, хотя, на самом деле, есть что.
Например, что я никого не могу сделать дураком, человек только сам может им стать. Если захочет.
Азат… Значит, он захотел. Или просто лукавит. Или меня утешает. Или…
Да много всяких «или»… Разве они важны сейчас?
Кроме того, мое положение мне опять кажется опасным.
Хотя и до этого не отличалось спокойствием.
Но теперь…
Азат, судя по виду его, спокоен и уверен, что нас вытащат. И гладит меня. На руках держит. А до этого целовал… И… И мне горячо от его ладоней.
И о чем я вообще думаю?
И пить хочется…
Как только начинаю думать об этом, осознаю, что пить хочется все сильнее, настолько, что в горле пересыхает.
Сглатываю.
Азат, до этого спокойно и как-то медитативно гладящий мою спину, замечает это.
— Пить хочешь?
— Да.
— Сейчас… Тут, немного дальше, есть подземный ручей, не должен пересохнуть… Я наберу воды.
Мысль, что он сейчас опять уйдет, ужасна, продирает дрожью по телу, но я не повторяю недавнюю глупую сцену.
И, сжавшись, спокойно встаю, позволяя Азату подняться.
— Храбрая девочка, — тихо говорит он, берет с сундука ковшик, затем подходит ко мне и, приподняв за подбородок, мягко целует.
И я опять позволяю, не сопротивляюсь. Поцелуй обжигает сладостью и одновременно горечью.
