Я говорил о тех мужчинах, у кого есть мозги в черепной коробке.
– Господи, ну вы как про приматов лекцию читаете. «Спариваться», скажете тоже… – морщусь.
– Мне синоним подобрать? – бровь взлетает вверх.
– Не надо, – знаю я эти синонимы. – Долго мне ещё тут селёдку в бочке изображать? – вожусь рядом с ним, пытаясь отвоевать себе хоть немного личного пространства.
– Пока та селёдка, – он машет головой в сторону выхода, – оттуда не выметется.
Не могу сдержать лёгкий смешок и зависаю, глядя на появившуюся на лице Добрынина улыбку.
Она прямо у меня перед глазами, и я вдруг понимаю, что не помню, чтобы видела главного хирурга улыбающимся или смеющимся.
– Я и не знала, что вам так идёт улыбка, – говорю вдруг. – Полгода с вами проработала, а не подозревала, что она может так вас менять.
Мужчина, смущённо кашлянув, наконец, убирает от меня руки и прячет их за спину.
– Ну, не такое уж я чудовище, – бурчит себе под нос.
– Никогда не считала вас чудовищем, – произношу рассеянно, прислушиваясь к шагам за дверью.
– Требовательным, придирчивым, строгим… талантливым, – добавляю, следуя за своими мыслями и не думая, что говорю, но тут же запинаюсь, переведя взгляд на растерянно глядящего на меня Добрынина. – Извините!
– За что? – тихо произносит он.
Тут я, наконец, слышу то, чего ждала – поднимаю палец, чуть не касаясь губ мужчины, и обращаюсь в слух.
– Вера! – раздаётся Надин голос. – Ты совсем очумела?! Или сказать честно – охренела?! А ну, немедленно пошла отсюда – в биксе возьмёшь халат, и чтобы костюм вниз надела – штаны и рубашку, поняла меня?
– Надежда Константиновна… – начинает Вера, но Надю так просто с пути не свернёшь.
– Вера, – от этого её тона я поёживаюсь, – не испытывай моё терпение. Ты хочешь проблем? Я их тебе организую в таком масштабе, что проклянёшь тот день, когда сюда явилась работать! Вперёд! Быстро!
От последнего рявка мы с моим «сокамерником» вздрагиваем вместе. Мужчина ехидно шепчет мне на ухо:
– А вы говорите, я ору…
– Назад! – шиплю ему, потому что догадалась, что произойдёт следом.
– Что? – он недоумённо хмурится.
– Назад, я сказала! – повернувшись, со всей силы пихаю его в грудь, так что он чуть не теряет равновесие, вцепившись в металлический стеллаж, и на него сверху падает пара рулонов туалетной бумаги.
– Ну вот видите, Никита Сергеевич, – произношу громко, чувствуя, как за спиной открывается дверь, – а вы говорите, ничего страшного, что лампочка перегорела, можно и подождать.
