Только бы дождаться Лизу!
От одной мысли о ней Стас ощущал какое-то мальчишеское нетерпение и одновременно подспудную, щемящую тоску. И место пожара зарастёт, и колючая проволока истлеет, но ни одна его мечта не воплотится. Потому что миновало время, всё в прошлом, и любовь, вдруг обострившаяся на Карагаче, не что иное, как память чувств к Жене Семёновой. Лиза явилась не сама по себе — вышла из прошлого только благодаря сходству с матерью. Такая же своенравная, независимая и недостижимая, как давняя ребячья иллюзия.
И всё равно можно благодарить судьбу за это путешествие в прошлое!
Рассохин уже подходил к северной, самой дальней оконечности острова, где старица делала плавный изгиб, когда услышал редкий, со скулящим призывом лай ушедшего вперёд кавказца. Пройти напрямую мешал залитый водой лог, врезанный в материковый берег. И пока обходил его, машинально высматривая, не спрятана ли где лодка, пёс замолчал. Стас вышел к пойме и окликнул:
— Эй, ну ты где?
Кавказец заскулил, услышав голос, причём где-то далеко, в разливе.
Подняв голенища, Рассохин побрёл на звук, и хорошо, что под ногами оказалась луговина, заросшая березняком, дно ровное, однако вода выше колена. Вброд он миновал перелесок и за ним увидел своего спутника, который суетился на громоздком туловище ветровального кедра с раскидистыми, серыми от времени, сухими сучьями кроны: павшее дерево напоминало скелет погибшего чудовища с оголёнными рёбрами. Пёс наверняка добрался туда вплавь и теперь трусил возвращаться назад.
— Ко мне! — приказал Стас.
— Иди ко мне!
Только потом догадался — да он же лодку нашёл! Зовёт к себе!
— Да ты, брат, сыскная собака! — похвалил Стас. — Ай да умница!
И побрёл, уже не опасаясь начерпать в сапоги. Когда Галицын прятал здесь моторку, воды было наверняка по щиколотку."
"Ещё не добравшись до поваленного дерева, Рассохин внезапно увидел человека, неподвижно лежащего на стволе между сучьев. Сначала показалось — подросток: не заметил длинных серых волос, свисающих до самой воды, не разглядел женскую широкобёдрую фигуру.
Она лежала вниз лицом, уцепившись за сучья, и жизнь в ней угадывалась в том, что ещё могла держаться, причём судорожно и крепко. То ли спала, то ли была без сознания — вроде бы дышала, но казалась ледяной, окостеневшей.
— Эй! Ты жива?
Он потряс её за плечи, приподнял голову, потом послушал сердце. И ничего не понял: то ли ещё бьётся, то ли у самого кровь стучит в ушах...
Это была наверняка одна из амазонок, почему-то оставшаяся на острове.
