Ты не помнишь, сколько могут храниться непроявленными? Здорово было бы, если б сохранились... А сейчас можно найти проявитель и закрепитель?
Стас лишь молча пожал плечами. Она же вдруг вспомнила невысказанную обиду, теперь зазвучавшую как давнее и уже лёгкое сожаление.
— Почему ты позволил меня украсть? Оставил одну?.. Я звала тебя, кричала!
— Только сейчас и услышал зов, — признался он.
— Через тридцать лет! Ты всегда был такой толстокожий...
— А потом, если бы не захотела — не украли б, — сдержанно укорил Рассохин, и она тотчас же призналась:
— Это я тебе назло тогда.
.. Ну, что было взять с блудницы? И похититель меня очаровал. Нёс на руках! А мы же как щенки: кто от земли грешной оторвал — век будем помнить. Прокоша был тогда большой и сильный. Только молчал всё время. Но я привыкла. Вот и ты становишься молчуном."
"Он лишь согласно покивал. А ей всё хотелось говорить и говорить, но уже было не о чем. Потому стала разговаривать с ласточками.
— Что вы здесь собрались, глупые? Ну, что расселись? Всё же сгорело, где гнёзда вить станете? Пока не поздно, улетайте к жилью, к людям.
Не в лесу же вам жить.
Птицы слушали её — по крайней мере, как по команде, смолкли. Рассохин поднял голову, и тут Женя внезапно чихнула с громким выкриком. Эхо отозвалось на другой стороне, и ласточки разом взлетели с провода, наполнив небо одним сплошным встревоженным гомоном. Она как-то смущённо прикрыла белозубый рот рукой и тихо засмеялась.
— Ой, разбужу ведь... Совсем забыла! Как в небо посмотрю, так и чихаю.
Из обласа Христофора на берегу высунулась косматая и бородатая голова Дворецкого.
— Мама! — позвал он заворожённо.
Профессор сбежал в надежде отнять у Рассохина Лизу и наверняка бы погиб, совершенно неприспособленный к одинокому скитанию по тайге. Молчуны случайно наткнулись на него возле Сохатиной Прорвы: ведомый своими научными умозаключениями о месте пребывания огнепальных, а более — чувствами, он почти достиг цели. Но оголодал, одичал и от сильнейших переживаний стал полубезумным и замороченным безо всякого чародейства.
Ему чудилось, будто он — малое дитя, брошенное в лесу, поэтому кричал жалобно и, если к нему подходила Лиза или Женя, путал их, называя обеих мамой.
Женя, как нянька, покачала облас.
— Здесь я, с тобой, — отозвалась она по-матерински и добавила уже Стасу: — Как очнётся, заплачет — молока ему дайте.
Рассохин хотел спросить, что теперь с ним будет, но она услышала его мысли и опередила.
— Ничего, поправится.
