Потом опять целый день шли, но уже по беломошным борам с редкими и сухими верховыми болотами, и вроде даже мелкие речки переходили. Она и не заметила, в какой момент к ним присоединились ещё двое — старик и старуха, незнакомые, с кожаными понягами. Леший Христофор о чём-то разговаривал с примкнувшими, вроде больше со старухой, но в благодатной полудрёме было не разобрать слов, да и не хотелось прислушиваться.
Было ещё светло, когда остановились на какой-то сосновой гриве среди верховых болот, и Прокоша, словно волшебник, открыл перед Женей земные недра.
Однако сам спустился первым и зажёг керосиновую лампу. В это время откуда-то сверху свесилась бородатая голова лешего и прозвучала фраза, как на похоронах:
— Пусть земля вам будет пухом!
И закрыл дверь, отчего и в самом деле стало тихо, как в могиле. Тем более потолок напоминал крышку гроба, если смотреть изнутри. Жене стало страшновато, но Прокоша был рядом. Он уложил Женю на топчан и лёг сам, смиренно сложив руки на груди.
Кто-то незримый дунул в ламповое стекло сверху — и стало темно, хоть глаз выколи. В этот день она больше шла сама по чистым борам и с непривычки устала, поэтому заснула почти сразу, в последний миг прикрыв ладонью низ живота, где обитали три жизни.
В этом же положении она и проснулась от приглушённых землёй голосов наверху. На столе опять горела керосинка, но Прокоши рядом не оказалось, зато напротив, за столом, сидели старик со старухой, что присоединились по пути.
— Что там происходит? — спросила она с испугом.
— Иди и посмотри, — велела старуха. — Из-за тебя сыр-бор.
Женя встала, ощущая ломоту в суставах, и почти на ощупь начала подниматься наверх. В это время люк над головой распахнулся — ив подземелье ударил яркий свет, ослепивший её на минуту. Она поднялась и увидела Рассохина с винтовкой. Всклоченный, гневный и одновременно какой-то сонный, с болезненным взором, он возвышался над Христофором, стоящим от него чуть сбоку, и будто рвался к Жене, но леший удерживал его рогатиной, наставленной в грудь.
— Стас, отпусти меня! — попросила она.
Рассохин помедлил, должно быть, смутился и поднял винтовку.
— Отпускаю, — сказал он хрипло.
Она услышала выстрел, ощутила тупой толчок в грудь, колкую пороховую волну, и вместе с ней донёсся смех лешего.
— Давно бы так! На што тебе блудная отроковица?
В следующий миг откуда-то взялся Прокоша, подхватил её на руки, прижал к груди и понёс...
