Пусть скажут спасибо, что вообще согласилась заполнить эту бредовую анкету.
— Держи.
— Ой, ты так быстро, — складывает листок пополам и убирает в папку. — Передам Матильде на следующей перемене. Спасибо, что не отказала. И… красивый костюм. Ты такая элегантная и…
— Джугашвили!
В кабинете появляется сын директрисы в сопровождении Горького и Чижова. Последние двое тормозят у двери, а этот несколько секунд спустя останавливается у моего стола.
Класс затихает.
— Джугели, — исправляю. Снова.
— Я буду называть тебя так, как посчитаю нужным, — цедит он в ответ.
— Не будешь.
— Ты действительно так думаешь? — усмехается.
— Чего тебе? — приосанившись, спрашиваю прямо.
— Какого икса ты тут?
— Где же мне ещё быть в восемь тридцать пять утра, Ромасенко? — выгибаю бровь.
— Ты непонятливая или тупая? Где угодно, но не здесь. Стукачам в нашем коллективе не место. Верно, ребята? — поворачивается к одноклассникам.
— Верно.
— Да.
— Полностью поддерживаю.
— Сто пудэ.
Прилетает отовсюду.
— Предлагаю даже проголосовать, чтобы по чесноку.
Камон. Погнали. Кто за то, чтобы убрать строчку двадцать три из нашего электронного журнала? — обращается к общественности.
Строчка двадцать три, если что, — это я.
Все поднимают руки. Все, кроме Филатовой и Мозгалина, пытающегося соорудить очередное нечто из бумаги.
— Перестань настраивать коллектив против Таты, — вмешивается Полина.
— Заткнись, — бросает он ей. — Как видишь, Джугашвили, — в очередной раз намеренно коверкает мою фамилию, — единогласное решение.
Мы против того, чтобы ты училась с нами.
— Не хочу тебя расстраивать, но решение о том, где мне учиться, буду принимать я, а не вы.
— Ты в этом уверена? — резко сбрасывает мои вещи с парты и опирается ладонями о стол.
— Уверена.
— Да ты и недели тут не продержишься.
— Откуда тебе знать?
— Интуиция, — кривит губы. — Советую свинтить отсюда, черномазая.
Что блин? Серьёзно?
— Как это по-мужски, оскорблять девушку, — усмехаюсь, глядя ему в глаза.
— Ты сомневаешься в моей гендерной принадлежности?
— Нет, в наличии интеллекта.
— Слышь ты, — наклоняется ближе, и между нашими лицами остаётся всего сантиметров пять. — Поосторожнее на поворотах. Острой на язык себя считаешь?
— Угадал, — едва заметно киваю.
— Прибереги его до того момента, как встанешь на колени, — угрожая, травит взглядом.
— Это, Ромасенко, случится разве что в твоём сне, — рикошетом по слогам проговариваю, и его лицо багровеет от злости.
