— А то Игнат начинает что-нибудь говорить, а я его не понимаю. Так, ладно, какой ты там вайб хочешь у своей книги?
— Как у Миядзаки, — ответила я. — Это японский режиссер-аниматор.
— Я его знаю, — неожиданно оживился Костя. — Делает мультики!
Я не стала поправлять отчима и говорить, что это анимационные фильмы, а он продолжал:"
"— Я помню про большого то ли кота, то ли зайца. Серый такой, с ушами и хвостом.
— Это Тоторо, — подсказала я. — Дух-хранитель леса. А откуда ты знаешь? Смотрел?
— Дочка смотрела, — вдруг сказал Костя.
— Постоянно. Одно и то же. Я злился тогда, не понимал, почему она про этого Тоторо день и ночь смотрит. У нее же море других мультиков было. А она все время просила его. Игнат даже злился, пытался ей другое включать, а она ни в какую. Я только сейчас понял, что вы с ней чем-то похожи. Обе упрямые и светлые.
— Дочка? — удивилась я. — А где она сейчас?
Может быть, его дочь заграницей? Ее не было на свадьбе…
— Она ушла, Ярослав. Далеко ушла. На небо. Туда, где вечный покой и самые лучшие игрушки.
Костя резко отвернулся к окну — то ли потому что не хотел, чтобы я видела его взгляд. То ли потому что захотел взглянуть на кусок небо, которое было видно.
Я замерла — у меня даже в мыслях не было, что дочка Кости могла… умереть.
— Прости, пожалуйста, — тихо сказала я. — Не стоило поднимать эту тему.
— Все в порядке, Ярослава, — спокойно ответил отчим. — Ты бы все равно об этом узнала.
Он замолчал на какое-то время, рассматривая ладони, лежащие на коленях, и зачем-то продолжил:
— Если бы Катюша осталась живой, была бы сейчас твоей ровесницей.
У них с Игнатом разница всего год. Они такие дружные были. Он всегда ее защищал, помогал во всем, всем делился. Катюша с гордостью говорила: «Мой старший братик лучше всех». И еще, знаешь, так смешно звук «р» выговаривала. Как француженка. Я хотел, чтобы она французский учила. Да только не вышло.
— Что с ней случилось? — холодея от внутренней пустоты, стремительно наполняющей сердце, спросила я. Такая пустота всегда появляется, когда узнаешь об утрате ребенка, пусть даже давней.
Ведь эта боль живет в родителях вечно.
— Она заболела. Тяжело заболела. И за год погасла, как свеча, — медленно ответил Костя. — Ей было девять. У меня уже тогда были большие деньги. Очень большие. Я все, что угодно, мог купить. А здоровье дочери — не смог. Потому что здоровье не купишь. И тогда даже самый богатый человек способен стать самым бедным — в тот миг, когда теряет ребенка.
