Ни он, ни его отец не знали, какими пророческими будут эти слова.
Отец скупо рассказал обо всем, глядя куда-то в стену, и чем больше Игнат слушал, тем хуже ему становилось. Только вместо ненависти к мачехе он чувствовал другое — жалость к отцу. Ему даже вдруг захотелось сделать того, что он не делал с самого детства — обнять его. Но Игнат не мог позволить себе этого, поэтому они просто сидели в тишине — отец и сын, такие разные и при этом такие похожие.
— Константин Михайлович, можно вас? — раздался голос главы службы безопасности.
Он бесшумно оказался в баре и стоял на входе.
— Иди с богом, Антош, — махнул рукой отец. — Все дела завтра. Все завтра.
— Это важно. Очень, — сказал тот странным тоном — слишком мягким. — Не терпит до завтра.
Отец погрозил ему пальцем, но все же встал и вышел вместе с Антоном в коридоре, а Игнат от греха подальше перелил большую часть содержимого бутылки в графин и спрятал его. Он понятия не имел, о чем глава службы безопасности хочет сообщить отцу. Даже не думал об этом — все его мысли были о Ярославе.
Ее мать, конечно, оказалась в итоге настоящей дрянью, продала отца. Но ему плевать на то, что делала Лена. Он любит Яру и не собирается от нее отступать. Она — его. И точка. Главное, найти ее, успокоить, прижать к себе. Услышать нежный голос, почувствовать тепло губ и ощутить ставший родным запах хрустальной чистоты с легким землянично-медовым аккордом.
Отец вернулся спустя несколько минут, и даже в полутьме барной комнаты Игнат понял, каким мертвенно-белым он стал.
Отец двигался с трудом, пошатываясь и придерживаясь за стены. Он будто делал это с трудом. Будто полностью сломался.
— Ты чего, пап? — взволнованно спросил Игнат. — Тебе плохо?
Он подскочил к отцу, готовый помочь ему в любую секунду — подхватить, не дать упасть. И тот поднял на него взгляд. Если еще совсем недавно в глазах отца стыла нестерпимая боль, то теперь вместо глаз зияла пустота. И это пугало.
Игнат однажды уже видел такую пустоту, и это было страшнее любого вырвавшегося из ада демона.
Когда Кати не стала, глаза отца были такими же.
— Папа? — растерянно, даже как-то по-мальчишески проговорил Игнат, чувствуя, как начинает не хватать дыхания. Он помог отцу опуститься в тяжелое кожаное кресло, и тот, глядя в лицо сына пустыми глазами, сказал лишь три слова.
Три страшных слова.
Три стрелы, выпущенных из пустоты прямиком в душу. И разорвавшие ее на куски.
— Их больше нет.
— Кого? — нахмурился Игнат.
— Их, сынок.
