Запретная. Не остановить

— Не просто Бельчонок, теперь твоя жена, — уточняю я, лаская его, и с удовольствием наблюдая за тем, как он прикрывает глаза, утыкается в мое плечо, и судорожно дышит.

На каждую мою ласку, на каждую инициативу и прикосновение он реагирует так. Страстно, еле сдерживаясь, чтобы не пойти дальше на более высоких оборотах.

Он признавался как-то, что его разрывает в такие моменты. Одновременно хочется и наброситься на меня и грубо поиметь, но в то же время немного стать мазохистом, и продлить, это чувственное удовольствие, эту невообразимо сладкую пытку.

Сейчас он выбирает второй вариант, а еще старается быть со мной нежным.

Но я хочу показать ему, что я не хрустальная ваза. Пока что. Что я не собираюсь, пока это допустимо и комфортно, отказывать ему в той близости, к которой мы оба привыкли, и в которой так сильно и необратимо нуждаемся.

— Я очень хочу тебя, Гордей, — шепчу я, а он целует и стонет в мои губы.

Его ладонь ныряет мне под трусики, и осторожно, осторожнее, чем обычно, проводит по влажной и готовой к его ласкам промежности.

— Хочу тебя, в себя, — повторяю я, и охаю, закусывая губу, когда он проводит по складочкам и слегка проникает пальцами внутрь меня. Тут же поднимается выше к клитору.

Ласкает немного, а у меня уже практически не остается терпения.

Веду руками по его груди, очерчивая рельефные мышцы, пусть теперь он тоже поизнывает без прикосновений там, и Гордей быстро избавляет меня от трусиков.

Все, о чем я могу мечтать, это снова почувствовать его внутри себя.

— Гордей, — шепчу я, и стону от удовольствия, когда он накрывает собой, и снова ласкает, а потом, наконец, входит.

— Нормально? — спрашивает приглушенно, замерев, войдя в меня до упора.

Он опирается на локти, заглядывает мне в лицо.

— Да, кайф. Я так хотела.

— Я хотел еще во время церемонии. Взять тебя прямо там, на горе.

— На плато.

— Один хер. То есть… прости. Постараюсь больше не выражаться.

— Я не хрустальная, Гордей.

— На девять месяцев ты такая, не отказывайся.

— Потяжелевшая на десять килограммов Хрустальная ваза, представляю.

— Потяжелевшая на десять килограммов любимая Хрустальная ваза. Привыкай.

Я смеюсь, а Гордей осторожно двигает бедрами. Говорить не могу, стону и проваливаюсь в ощущения.

— Теперь придется аккуратнее, — хрипло произносит он, снова притормозив.