Запутанная игра

Я быстро переодеваюсь, стараясь не издавать ни звука, но когда оборачиваюсь, натягивая рубашку, то понимаю, что Рэнсом проснулся и наблюдает за мной.

Должно быть, я разбудила его, пока одевалась. Он приподнялся на локте, выглядит чуть помятым от сна, но красивым. Я тут же краснею, осознав, что он видел, как я переодевалась. Однако, если честно, меня больше смущает, что он видит мои шрамы, нежели обнаженное тело. Вряд ли под таким углом они смотрелись хорошо.

На самом деле, я даже не знаю, почему меня это волнует.

Обычно я стараюсь не беспокоиться о том, что люди подумают о моих шрамах. Они – часть меня, и я не могу от них избавиться, так что мне просто приходится мириться с ними. Но мысль о том, что Рэнсом посмотрит на меня с отвращением, почему-то беспокоит.

Хотя этого не случается.

В его глазах – жар, который я не совсем понимаю. Это не похоже на ситуацию с Колином, который смотрел на меня с вожделением только потому, что хотел трахнуть девственницу и думал, что я была стопроцентным вариантом. Рэнсом смотрит на меня как на красавицу, и от этого у меня забавно сводит живот.

– Что случилось? – тихо спрашивает он.

Он не говорит конкретно о шрамах, но его взгляд скользит по тем местам, где они скрыты одеждой, и я понимаю, к чему он клонит.

Я не отвечаю. Даже не знаю, почему – то ли из-за нежелания, то ли потому, что слова застревают в горле.

Рэнсом вздергивает бровь, когда я надолго замолкаю, уголки его губ приподнимаются.

– Ты же знаешь, что я мог бы просто попросить Вика поискать? Уверен, где-то есть запись о том, что с тобой случилось.

Я вздрагиваю. Честно говоря, не уверена, что такую информацию можно найти, поскольку это произошло до моего удочерения, а значит, моя нынешняя фамилия вряд ли есть в медицинских картах.

Я точно не знаю, что случилось со мной до того, как Мисти меня удочерила, только то, что произошел пожар, в результате которого я сильно обгорела, а еще, скорее всего, там погибли мои родители.

Но при мысли о том, что Вик будет копаться в моем прошлом, у меня внутри все переворачивается. Большую часть времени у меня даже нет желания думать об этом, и я точно не хочу, чтобы он узнал о бедах моего детства.