Защитник Империи

Обернувшись ко мне, он обвиняюще заявил: — Лучше бы ты в разбойники пошел, чем в начальники таможни!»

«И не говори», — пробормотал я, продолжая пялиться на степняка-богатея, который, тронув коня, съехал с парома на пристань.

А следом двинулись и его люди. Вооруженные, надо сказать, не в пример прочим перегонщикам и одетые прилично, хоть и не так богато, как бай. Охрана, видимо.

Миновав верхом арку стиарха, бай Дустум наконец соизволил спешиться, чем немало меня удивил. Удивил не тем, что снизошел-таки до презренных служащих таможни, а тем, как запросто соскочил со своего скакуна.

Я думал, этот тучный низкорослый зазнайка будет, пыхтя и сопя, сползать по крупу коня, а он взял и спрыгнул. Да еще и сабельку аккуратно придержал, чтобы кончик ножен по настилу пристани не чиркнул. Ловко. Может статься, этот бай и сабелькой своей махать умеет, а не только для красоты ее на пояс нацепил.

— А, Готард… Все служба служишь, таможня охраняешь? — насмешливо обратился он к десятнику, нещадно коверкая слова.

— А ты все поправляешься и поправляешься, бай Дустум? — вопросом на вопрос ответил Дилэни и пригрозил: — Смотри, скоро на лошадь свою не влезешь.

— Ай, ничего, — нисколько не обидевшись на подначку Готарда, расплылся в улыбке бай. — На коня не залезу — буду карета ехать. Самый лучший карета у вас куплю и буду ехать туда-сюда, — не преминул он похвастаться своим богатством.

— Ну-ну, — усмехнулся Готард. — Овец-то сколько пригнал?

— Ай, совсем мало барашка в этот лето, — сокрушенно вздохнув, покачал головой степняк.

 — Двадцать и еще один тысяч и семьсот-восемьсот…

— Так семьсот или восемьсот? — уточнил я.

— Пускай восемьсот, — лениво отмахнулся бай, покосившись на меня, и легкомысленно заявил: — Сто барашка туда-сюда, какая разница будет? — После чего вопросительно посмотрел на Готарда: — Люди говорят, Лигет теперь все подавать, а не только вареный баранина?

— Да, в трактире теперь подают все, что душа пожелает, — подтвердил слухи десятник.

— Ай, хорошо, — важно кивнул степняк, непроизвольным движением руки поглаживая выпирающий живот.

 — Пойду Лигет кушать. И игра играть.

Обернувшись к своим людям, он повелительно сказал им что-то на своем языке.

Хорошо одетый мальчишка лет двенадцати немедленно достал из притороченного к лошади дорожного сундучка какую-то золоченую коробку и свернутый в трубку лист бумаги и подбежал к баю. Дустум, мотнув головой, указал мальчишке на меня, и лист бумаги тотчас очутился в моих руках.