Заставь меня остановиться

— Богдан Владимирович, у вас случайно нет транспортира?

— Мадлен, будьте добры, передайте Анне, чтобы она вернулась в это грешное тело и свои маленькие игры с транспортирами оставила для вечера. А сейчас проводите опрос, ну и раз пациент разделся, параллельно осмотр.

— Вы удивитесь, Богдан Владимирович, но для осмотра он мне и нужен.

— Линейка и транспортир есть у меня, — радостно произносит наш пациент, потянувшись к полке. — Карандаши еще есть и циркуль. Циркуль не нужен?

— Острые предметы Анне Михайловне лучше вообще не давать.

— Мне будет достаточно транспортира, — как можно вежливее произношу я.

Еще бы знать как правильно пользоваться этим самым транспортиром. Это не должно быть сложно, тем более я в перчатках. Просто приложить.

— Скажите, Анатолий Викторович, как давно вы заметили искривление?

— Эмм… я его особо и не замечал. Есть и есть. Давно, наверное.

— Вы потеряли длину, если да, то насколько?

— Длину? Не, не терял я вроде длину. У меня просто все опухло и болит, — странно, но никакого отека и воспаления я не наблюдаю.

— Мочеиспускание затруднено?

— Нет. Но часто хожу.

— Эректильная дисфункция? — мать моя женщина, если я правильно измерила угол, он аккурат шестьдесят градусов. А это уже граница тяжелого искривления.

— Нет.

— Значит жалуетесь только на боль и отек, я правильно понимаю?

— Да.

— В покое? Или во время коитуса?

— Эм… в покое.

— Анатолий Викторович не в курсе, что такое коитус, надо бы изъяснять более доступным языком, это вам на будущее, Анна Михайловна.

— Да, извините, — начинаю пальпировать его детородный орган на наличие бляшки.

— А сейчас, что вы делаете, Анна Михайловна? — кажется, я впервые вижу на лице Лукьянова удивление и даже…растерянность.

— Ищу бляшку.

— Бляшку?

— Да. Вот она, кстати, примерно три-четыре сантиметра. Можете сами нащупать. Угол искривления приблизительно шестьдесят градусов. Это уже тяжелая степень болезни Пейрона. Ну или граница средней и тяжелой. Дополнительные методы исследования покажут более детально.

— Знать не знаю. У меня только она болит, — переводит взгляд на пах. — И все.

— Она?

— Анна Михайловна, у Анатолия Викторовича болит и отекло то, что вы могли повредить в церкви одному очень хорошему человеку, — резко поворачиваю голову к Лукьянову.